ТРЕВОГИ СТАРОГО МУРАКАНА

Повесть

Об авторе:

Павел Кренёв — один из ведущих русских писателей первой четверти ХХ1 в. Автор 33 книг прозы — сборников рассказов и повестей о деревенской жизни поморов на берегу Белого моря, о животных, рыбах и птицах, обитающих на Русском Севере, о Великой Отечественной войне, в которой участвовал его отец и на которой пропал без вести дедушка писателя, исторического романа об английской интервенции в 20-е годы ХХ в. на Русском Севере (роман «Расшумелось Белое море»), трех сборников исторических очерков о политических интригах 20-х годов ХХ в. в Советской России. Лауреат многочисленных всероссийских и международных премий, в т.ч. Патриаршей премии, всероссийских премий имени А. Грина, С. Аксакова, Н. Лескова, Ф. Искандера, Первой Всероссийской Арктической премии, премии имени Гомера. Живет и работает в Москве. Проза писателя переводилась на французский, китайский, эстонский, польский, болгарский, турецкий, сербский и азербайджанский языки.

Детство – время мечтаний. Всякий мальчишка, наслушавшись бабушек и дедушек, начитавшись детских книжек, грезит морями, штормами, увлекательными путешествиями… Ему хочется поскорее оторваться от домашней обыденности, от родительских глаз и ушей, от всего того, что держит его внутри надоевших правил поведения, каких-то глупых рамок приличия, взрослых условностей…

Мальчишек до смерти раздражают «кандалы» детских садов, «железные клетки» школ, обрыдлые диктанты, изложения и сочинения, всякие там алгебры и геометрии…

На природу бы! В леса, в поля, луга и речки! Туда, где воля-вольная и рыбалка!

В раннем детстве я сильно хотел быть конюхом. Причин, почему во мне жила такая мечта, было две. Во-первых, отец мой рассказывал, что раньше в их семье жил конь, которого звали Орликом. Папа крепко дружил с этим конем, любил ухаживать за ним и ездить на нем верхом. Потом в деревню пришло колхозное хозяйство, и всех животных с крестьянских дворов согнали в единое коллективное стадо. Орлик стал частью такого колхозного табуна. По привычке первое время он в конце рабочего дня выходил из стада и приходил к хозяйскому хлеву, где родился и вырос, где жили хозяйка и хозяин и добрые домочадцы, которых любил и которые любили его. Долго стоял перед дверью под бревенчатым взвозом и по привычке ждал, когда же его впустят. Даже пытался перепрыгнуть через жерди, преграждавшие путь к месту привычного с его раннего жеребячества стойла. Однажды и перепрыгнул, едва не сломав себе ноги. Но в стойло его не впустили. Орлик метался среди жердей, ржал с всхлипываниями, напоминающими горький плач… Ему не хотелось в общее стадо… Потом из конюшни пришел конюх и, стремительно работая плетью, отвел взбунтовавшегося молодого коня обратно…

– А чего было делать? – объяснял мне ситуацию отец. – Колхоз тогда пришел к нам, он и командовал…

Я перенял у отца любовь к лошадям, к давно почившему Орлику и вот, когда в колхозном табуне народились маленькие жеребята, я приступил к колхозным конюхам – дяде Зосиме и деду Никанору – со слезной просьбой дать мне на воспитание какого-нибудь жеребёночка. Конечно, ничего такого они разрешить мне не могли, единственно, что было позволено – приходить в стойло к кобыле Берёзке – мамаше недавно народившегося жеребёнка, где он и содержался вместе с ней, и подкармливать его, ухаживать за ним, изредка выгуливать…

В память о том, любимом отцовском Орлике я назвал своего жеребёнка тоже Орликом. Конюхи мне это разрешили.

А мне и достаточно было. В любую свободную минуту я был рядом с ним. Гладил его голову, шею, спину… Мама наша, для того, чтобы побаловать кого-нибудь из подопечных скотинок, всегда держала в уголке сеновала небольшой куточек душистых травок: клевера, душицы, одуванчиков, всяких других цветочков, свежих веточек березы, ивы, рябины, всякого разного нежного жеребячьего лакомства… Я помаленьку воровал из маминого куточка душистые пучки травки, набивал ею карманы и все пазухи и украдкой нёс своему другу Орлику. Конюхи не возражали против моей опеки над жеребёнком и всегда пропускали к нему. Только маленько ворчали:

– Забалуешь коня, Пашко. Хорошо чичас малой он, а завырастат, чё нам делать-то с им? Затребуёт с нас: давайте-ко, мол ишше, братцы вы мои, травы сладенькой, как Пашко ему носил! А нам чего с им делать надоть будёт? Лягачче станёт, конюшню громить, ежели не дадим. А нам откуль траву ету добывать? По приполькам шастать, искать ей? Дак нам ето не надоть! Нам бы с остатным табунком совладать…

Правы они были, конечно, дядьки Зосима, да Никанор. Что мне было делать? И я волей-неволей маленько ослабил свой жгучий интерес к жеребёнку, но частенько, как только позволяла ситуация, приходил к нему и радовался новой встречи с ним: гладил его, вычесывал короткую и жесткую шерсть его железной щеткой. А уж как радовался мне каждый раз Орлик мой! И мать его, Берёзка, радовалась мне тоже. У них, лошадей, все, как у людей: мать-кобыла любит тех, кто заботится о её детях.

Было лето, и у Берёзки стояла благостная пора отдыха от колхозных забот. Мне разрешили брать её с собой, когда я уходил по домашним или своим ребячьим делам на морской берег, или в ближний лес, или же на реку Верхотину, на рыбалку. Всем было чудно видеть, как деревенский мальчишка ловит рыбу удочкой, а рядом пасутся и не уходят от него далеко кобыла с жеребёнком. В колхозном хозяйстве такое не было принято.

Я бы, наверное, и забаловал любимого жеребёнка, но идиллию наших с ним отношений прервал мой отъезд в Ленинград на учёбу в Ленинградское Суворовское военное училище.

Когда пришел вызов из Приморского районного военкомата города Архангельска, из которого следовало, что я «обязан прибыть для прохождения медицинской комиссии и сдачи вступительных экзаменов в город Ленинград», я пошел на конюшню. Там первым делом потрепали мою волосню старые конюхи Никанор, да Зосима и в шутку, конечно, сказали мне так:

– Гляди, Пашко, ежели не поступишь на военно своё дело – обратно не возвертайсе, не дадим тебе больше Орлика! Не в жись не отдадим! Штёбы с им дело иметь, надоть учиче на пятёрки. Дак ты ето и знай!

И тем самым лишили меня выбора: теперь волей-неволей надо было поступать! Какая была бы у меня жизнь без моего жеребёнка? Никакой жизни! Вот с такими напутствиями я покинул родительский дом и ставших дорогими и близкими Берёзку с её сыночком Орликом. И потом, уже в Ленинграде, мне долго-долго снились и приходили в раздумья гуляющие на зелёном лугу две лошадки шоколадного цвета – кобыла средних лет Берёзка и её вечно весёлый сыночек, всегда не в меру разыгравшийся, подпрыгивающий и дрыгающий в воздухе ногами ретивый жеребёнок Орлик. Ещё они представлялись мне лошадками, замершими среди высокой травы, задравшими над верхушками растений красивые головы и высматривающими где-то вдали, на краю луга, меня, спешащего к ним из города с охапкой душистой травы, пахнущей клевером.

Васяткины ритуалы

Каждое утро начиналось так. В пять часов утра первым начинал рабочий день серый, толстый и пожилой котяра Васятка. Он просыпался на печке, поднимался на лапы, и, покачиваясь на них на печной лежанке взад и вперёд, какое-то время вытягивал жирное тело, музыкально похрустывая при этом уставшими за долгую жизнь позвонками и косточками. Затем, громко промурчав на краю печки что-то весьма важное для нашего дома и для деревни, он объявлял всем, что проснулся он, знаменитый Васятка. Наверное, он также сообщал, что готов заняться неотложными котовыми делами и просит обитателей дома и деревни не мешать ему в этом почтенном занятии. Потом, внимательно оглядев пространство внизу, Васятка прицеливался, куда бы прыгнуть, и сигал с печки на пол. Там внизу, чуть поодаль, стояла родительская кровать, на которой почивали папа и мама. Хитрый кот недоверчиво относился к папиным ногам, правильно догадываясь: от них может прилететь неожиданный тычок в бок за неосторожное обращение со спящим его хозяином и тихонько-тихонько огибал опасную зону. Целью его утреннего путешествия была мамина подмышка – теплая, уютная и безопасная. Васятка подкрадывался к ней, мягко-мягко переползал через мамину руку и оказывался в родном гнёздышке, нагретом всегда ласковой к нему мамой, специально для него, дорогого котика.

Но даже там, в этом приветливом для него местечке, Васятке долго не лежалось спокойно. Ему не терпелось чего-нибудь сожрать. Например, мышку, она, конечно, вкуснее всего того, что имеется в этом доме, или, хоть кусочек наваги или трески. Да побольше, да поскорее. Только вот незадача: где взять эту самую мышку? За ней ведь охотиться придётся, подкарауливать, бегать… Поди её поймай… Сколько сил на это уйдёт и нервов… Не очень-то ему все это было надо! Для обеспечения его продовольствием хозяева имеются, это их забота… И он начинал ворочаться и мурлыкать, чтобы разбудить добрую женщину.

Хозяйка всегда воспринимала эти Васяткины мурчания, как будильник, который работал по обыкновению надежно и регулярно.

Она покорно вставала, гладила спинку беспокойного кота и приоткрывала ему дверь, ведущую на поветь. Васятка медленно и важно, как полагается матерому домашнему котяре, выходил за дверь и совершал утренние свои дела или в укромных уголках повети, когда на улице довольно холодно, или же на дворе, ежели там была на тот момент сносная температура

Чтобы оправдать хозяйского кота и не выставить его в качестве бестолкового и ленивого животного, совсем уж бесполезного, отметим: за годы пребывания в родном для него доме он изловил всех мышей, и они теперь совсем не водились в нем. От этого у старого кота пропадал охотничий азарт, в нем угасал тонус ретивого хищника. По этой причине и появилась, и развивалась в нём теперь та самая лень – матушка, отсюда и жирок толстенький завёлся на загорбке.

Но, если вдруг какая-нибудь серая тварь проникала в дом, и в нем опять начинали витать отвратительные для людей мышиные запахи, старый кот радовался им словно очаровательным и душистым кусочкам колбаски, неожиданно свалившимся к ним в дом с щедрого неба. Запахи эти неприятны только для людей, а для кошачьего отродья, к которому имел честь принадлежать и уважаемый всеми Васятка, это был аромат высочайшего порядка. Он оживал, начинал вертеть хвостом и нетерпеливо постукивать им о деревянный пол, кружить по дому в поисках источника запаха – самой мыши. К нему мгновенно возвращался азарт, и в глазах опять зажигались желтые огоньки удачливого мышиного зверолова. Васятка в одно мгновение превращался в лютого и беспощадного саблезубого тигра, вставшего на охотничью тропу.

Он умело и последовательно вычислял точку нахождения будущей жертвы и начинал ходить около неё сначала большими кругами, потом круги сужал… Коту нравилось наблюдать, как приближалась к нему ничего не подозревающая жертва…

Вот она совсем уже рядом, вот совсем близко, но не видит его, потому что нет среди котов такого умельца, как он. Васятка прячется то за хозяйским валенком, то за стоящим около печки помелом…Он неминуемо, неумолимо приближается…

И наконец делает последний, смертельный прыжок к своей добыче…

Уже оказавшаяся в безжалостной пасти огромного северного котищи крохотная мышка издаёт отчаянный прощальный, тоненький писк, который скоро исчезает в дебрях большого поморского дома. Васятка, полузажмурившись от истинного наслаждения, деловито, с показной равнодушностью, делает первое жевательное движение… Кот давно уже ведет себя несколько церемонно, ведь за ним откуда-нибудь издалека и сбоку может наблюдать очередная симпатичная кошечка…

Раньше, когда этот хозяйский котище оттачивал мастерство, он за единый выход на охоту добывал по три-четыре домашних мыши, которые, чтобы порадовать хозяев, затем рядочками укладывал на верхней ступеньке крыльца. Теперь, когда кот переловил в доме всех, даже самых хитрых серых тварей, Васятке стало маленько тоскливо без прежнего азарта, без страсти любимого дела… И он изрядно скучает по нему. И, хотя хозяин нахваливает кота:

– Ты, Васька, добытчик у нас – семью без мяса не оставишь! – все равно опытному зверолову Васятке скучновато без добротной охоты.

Вынужденные простои в добыче мышиного мяса, правда, удачно компенсируются периодами кошачьего загула. Вот уж радость для первейшего среди деревенских котов самца, сексуального рекордсмена Васятки! Кошки давно распознали его непревзойдённые способности ублажать самых отчаянных любительниц котовой силушки, и, когда настает для них очередная пора испытать её, все они забывают других деревенских котов и стремятся только лишь к нему одному – заветному, сладкому котику, к Васятке. А Васятке чего? Он их принимает с большим, привычным удовольствием!

И стоит тогда на чердаке его дома большой переполох. К костру любви, который был воспламенен им, да еще двумя-тремя кошечками, спешат прибежать и погреться другие представители кошачьего мира. И начинается на деревне бедлам кошачьей свадьбы.

Мама души не чаяла в домашних животинках: в коровушке Голубке, барашке Борисее, овечках Белеюшке, Чернушке и Серейке, в собаке Венке и в уже упомянутом, желанном для неё коте Васятке.

Мамина живность

Кроме этой живности, вечно ноющей, неизбывно клянчащей, чем набить толстые пуза, у мамы имелся еще один существенный прибавок, несомненно отягощающий её человеческое существование. У неё ещё были мы – пятеро ребятишек, которые, также, как и животинки, неустанно-вечно с каждого утра открывали голодные рты и тоже ныли и кривили недовольные мордочки, требуя порции пищи и сладкого чаю.

По прошествии теперь уже многих лет, минувших с тех давних пор, я все никак не могу осознать, где брала силы эта красивая, простая русская школьная учительница? Вырастившая пятерых детей, а затем настоявшая на том, чтобы все они получили высшее образование…

Активный организатор и постоянный участник колхозной самодеятельности, мама вечно ставила какие-то спектакли в нашем Доме культуры, собирала из местных активистов хоры, и созданные ею коллективы всегда(!) занимали призовые места на районных, а то и областных творческих смотрах. Она стремилась поспевать за жизнью страны, в сфере её нешуточных интересов были политические события, международная обстановка, поездки наших лидеров по зарубежным странам, переговоры на высшем уровне… Всегда любила обсуждать их, высказать своё суждение. Не берусь судить о глубине и компетентности её взглядов. Наверное, они не были достаточно выверенными с точки зрения политической и идеологической и не вполне соответствовали царствовавшим на тот момент коммунистическим доктринам, но я твёрдо помню и знаю: моя мама абсолютно соответствовала своему времени. Она, как и отец, была членом Коммунистической партии Советского Союза и гордилась этим. Долгое время возглавляла партийную организацию нашего колхоза…

Она всегда неустанно заботилась о том, чтобы быть на гребне событий, волнующих страну. И волновалась о ней, как волнуется добрая хозяйка, желающая чистоты родному жилищу. Она всей душой стремились, чтобы ни в одном уголочке, ни в каком-то закуточке её дома не осталось ни бумажки, ни соринки, чтобы везде и всюду царила чистота, чтобы никакая зловредная душа не могла бы потом сказать:

– А вон там у Ольги Георгиевны мусор по углам валяется!

И учила этому нас. И в нашем доме всегда было чисто.

Наверное, в плане убежденности она многое взяла от отца, старого коммуниста, пулемётчика в гражданскую и в Отечественную войну, буденновца, колхозного бухгалтера, погибшего в сорок втором на Карельском перешейке.

Кроме всего прочего, мама была учительницей начальных классов в нашей восьмилетней школе и в любую свободную минуту склонялась над ученическими тетрадками. Она «за уши» вытягивала отстающих учеников, к ней приходили и советовались родители самых нерадивых и неуспевающих. Мне кажется, мама была педагогом «от Бога». Её ценила деревня, её любил деревенский народ.

Особенность сельской учительницы еще и в том, что в деревне для неё не создаются особенные условия: она такая же хозяйка дома, как и все деревенские женщины, в её ведении, кроме школы и уроков, муж, вся семья, дети, хозяйство, домашний скот… И я совсем не понимаю теперь, как это всё мог тянуть на совсем не могучих плечах один человек? Тем более, хрупкая на вид женщина? А наша мама тянула и, что самое удивительное, – искренне и глубоко любила эту ношу! А какие поэтические вечера она устраивала для нас, для своих домашних! Наверное, именно с той, желанной теперь поры я навсегда полюбил Тютчева (именно Тютчева!), Фета, Лермонтова и Пушкина! И всегда считал их ведущими русскими поэтами.

Еще мама самозабвенно обожала, как-то умудрялась знать тексты и мелодии как старинных, так и современных русских песен, и всегда напевала их на домашних творческих вечерах. При этом часто плакала над особенно задушевными мелодиями и словами. Песню какую-нибудь голосит, а сама всхлипывает и слёзки платочком утирает…

Тяжелой для всей семьи была заготовка сена для домашней скотинки. Мать буквально убивалась при этом. Всё она боялась, не начнётся ли, не хлынет ли дождь, который замочит подсохшее сенцо, и оно потом сгниёт в стогу. Очень всегда торопилась и торопила нас, все поглядывала на небо: не бегут ли тучки, не промочат ли сено, которое под её руководством скорёхонько укладывалось в стога. А уж было беды, если где-то, с какого-то краю показывалась та самая тучка, – мы тогда все начинали не ходить, а бегать, чтобы успеть до дождя уложить сено в подготовленные заколины, сметать правильный стог.

Стога она всегда метала сама. Ей нравились те, которые имели правильную форму: чтобы, если поглядеть сбоку, они напоминали стройную девичью фигурку. Снизу сено должно быть уложено так, чтобы оно висело на коротких кольях – подпорах, но не лежало бы на земле, а как бы зависало над ней. От этого сено снизу продувалось и никогда не портилось. Потом, по мере навала мамой на зарод сена, его толща потихоньку расширялась и, когда обустройство стога переваливало за половину его конструкции, мама вилами уменьшала объем сенной толщи до требуемых размеров. Она работала, словно тонкий, знающий своё дело скульптор, филигранно и расчётливо. Форма стога, создаваемого мамой приобретала требуемую завершенность и даже изящество линий. Мама самозабвенно любила красивые стога. Среди множества стоящих на различных пожнях стогов она распознавала тех, кто их создал.

– Этот стожок метал Иван Петрович, – говорила она с уверенностью и с некоторым восторгом, указывая на очередной встретившийся нам в лесу сенокосный шедевр. – Он это сметал, больше некому.

А потом, увидев другой, определяла:

– А вон тот мётан Автономушком, сразу видно.

Затем, в деревне при встречах с теми односельчанами мама интересовалась:

– Видала я твой стожок Автоном Кириллович. Красивой он у тебя вышел. Четыре заколинки, благошко сенца прибрал. Не ошиблась ли я, ты его метал-то, или другой кто?

– А где Ольга Георгиевна видала-то ево?

– Дак, в Егорушковой кулиге, перед Задним озером. Красивяшшой он больно, подумала я, что твой.

– Дак, он и есь мой, чей ишше? Каков он тамогде? Лоси-то не смячкали?

– Да не-е, стоит. Чего ему сделается?

– Да вот волнуюсь я, Ольга. Зарод-то ведь надоть обкурить со всех сторонок табачком, а табачок следоват вдохнуть вовнутрь ево поглыбже, а то выветрит скоро весь. Тогды какой толк? Никакого! Я, Георгиевна, раза три перед зимой обкурить лажусь, штоб, значеть, надежно дело было… А то-то сенцо не порато я обкурил, помню – не порато. Вот и переживаю…

Надо тут заметить: местные мужики испокон веку придумали верное средство против нападений на сенокосные стога извечных губителей заготовленного сена – зайцев и лосей. Смётанное в стога и оставленное в лесу сено мужики в наших местах «обкуривают» – ходят вокруг с зажжёной папироской и усиленно пускают дым на только что смётанный зарод сена. Стараются даже вдохнуть табачок вовнутрь сенца, чтобы зарод просто-таки «дышал» табачиной и уже издали пугал зверьё. А коровушки наши табачка не боятся, они ведь живут рядом со своими любимыми курящими хозяевами и весьма приветствуют все запахи, исходящие от них.

Лосиная семья за одну только зиму запросто может скушать два-три полноценных зарода сена, тем более в местах, где зверей не особенно тревожат. А крестьянскому хозяйству невозможно выжить без этого запаса. Зимы на севере долгие и очень холодные. Никакие капканы и петли против них не помогают, кроме простого, но самого надежного средства – запаха табака. Лесное зверьё прекрасно знает, что запах этот всегда сопутствует их злейшему врагу – человеку и стремительно убегают от того места, где обнаруживается такой дух.

Сколько себя помню, самозабвенно любила мама домашних коровушек. Кормилицы эти менялись совсем нечасто – на моей памяти было их в нашем доме в мою деревенскую бытность за все время всего только три коровушки.

О каждой из них можно писать рассказы.

Дело в том, что каждая домашняя бурёнка – это отдельный член семьи со своим характером, привычками, с индивидуальным, как правило, капризным норовом. К каждой коровушке должен быть особенный подход. Мама утверждала: если она перед утренней дойкой не выскажет домашней кормилице обычный набор ласковых слов, не погладит, как обычно, не подарит улыбочку, не поскоблит животик – доброй отдачи не жди: – молочка выдаст меньше, а то и пнет подойник с надоенным молоком, чтобы провинившейся хозяйке ничего не досталось. Не знаю, как у других, а у меня, глядя на маму и её коровушек, сохранилось впечатление о любой корове, как о нежно любимой, но хитрой и коварной женщине с непростым характером.

Для моей мамы все её коровы были самыми заветными подружками. Она входила в хлев и начинала с ними обниматься. У меня до сих пор в памяти сохранилось, что она с каждой своей коровушкой при встречах обнималась и даже целовалась. И кажется мне, что коровы также обнимали и ласкали маму, как и она их. Вот такое воспоминание осталось с той поры, и представляется оно мне совершенно реальным.

Первую коровушку, которая жила на моем веку, звали Голубкой. Приземистая, но не маленькая, она стояла в стойле на ногах, словно крепенькая богатырочка – уверенно и твёрдо. Происходила из коровьей элиты – в раннем детстве была привезена в наш колхоз в составе небольшой партии «холмогорочек» – телят знаменитой холмогорской породы, которых действительно привезли из Холмогор для улучшения колхозного коровьего поголовья… Наверное, была там какая-то интрига, потому как один телёночек из той славной партии неведомо как попал вместо колхозного стада в хлев нашего дома… Ситуация вполне, впрочем, объяснимая: отец наш на тот самый период состоял заместителем председателя колхоза «Заря» – нашего колхоза… И, увидев такое вот счастье – холмогорских телят, оказавшихся под его «надёжным руководством», принял самое разумное решение: «как не порадеть родному человечку», то бишь самому себе! «Одна теляточка», названная впоследствии Голубкой, как-то, может быть и случайно, оказалась в его собственном хозяйстве… так уж получилось…

Голубка всей коровьей статью, поведением и удойностью отвечала ласковому и милому имени: это было добрейшее, умнейшее и очень полезное для семьи животное. Коровушка наша приносила каждый день более тридцати литров молочка довольно высокой, небывалой для северной деревни жирности. Я так пристрастился с далекого детства к её молочку, что не могу отвыкнуть от него до сих пор. Все ведь говорят: коровье молоко взрослым людям пить не рекомендуется, мол, присутствует в нём какое-то вещество, которое могут потреблять только лишь маленькие дети. Какая-то лактоза или как там её?.. А людям, вышедшим из детского возраста, молоко пить опасно. Да и люди сами в солидном возрасте это чувствуют, и от молока отворачиваются. Наверное, я не могу никак выйти из того возраста, потому что самозабвенно обожаю молоко от коровы, и могу пить его без ограничений до сих пор.

Голубка избаловала нашу семью любовью к нам. Она растворилась в ней, и была равноправным её членом, знала и любила каждого из нас. Летней порой, вернувшись в дом после пастбища, в хлев не заходила, пока не пообщается со всеми моими братьями и сёстрами, тоже и со мной. Мы так привыкли к ней, что не мыслили жизни без нашей коровушки.

К сожалению, и это страшный и неизбежный догмат для всего сущего: в этом мире конечно всё, всё когда-то заканчивается…

На Севере в зимнюю, тем более ночную пору, всегда холодно. И почему-то родители приняли решение как раз в зимний период отремонтировать коровье стойло, которое сильно прохудилось: через его дырявые стены сквозили северные ветра и грозили выстудить не только коровью загородку, но и весь хлев. Очень уж суровой выдалась та зима… Папа и мама решили срочно утеплить опасные места, но для этого требовалось временно переселить Голубку в другое стойло, тем более, что его отыскали довольно быстро – это был пустующий хлев нашего соседа. Мгновенно сговорились, и в положенное время Голубку туда перевели.

Коровушка наша благополучно жила там несколько дней. И вот однажды вечером к соседу заявился друг, а точнее, старый собутыльник, с которым они слишком долго обсуждали мировые проблемы. Покинул дом нашего соседа он довольно поздно – вышел из него уже заполночь и, понятное дело, в развеселом состоянии. Как назло, выходил он не через главную, а хлевную дверь, рядом с которой находилось стойло Голубки.

Дверь он, будучи сильно выпившим, конечно же за собой не закрыл, а так как зимней ночью был сильный мороз, холодные сквозняки выстудили стойло нашей коровушки – Голубушки. В ту ночь она смертельно простудилась. И заболела… И вскоре не смогла стоять на ногах…

Ветеринар, изучивший её состояние, через несколько дней сказал, что она обречена… Мама с великой печалью перенесла смерть своей подружки. Болела и плакала, как от потери любимого человека.

Мы все тоже плакали…

Поход за теляткой

Остаток зимы семья наша в том году провела не то, чтобы впроголодь, но без коровы всем нам жилось довольно непросто. Это были хрущёвские времена, бездарные и проклятые, когда на фоне глупых кукурузных, целинных и всяких других сельскохозяйственных экспериментов впроголодь жила вся советская деревня.

Потом явилась наконец весна, в дома, и на поля стало приходить тепло, и мама первая стала волноваться:

– Коровушки нету, а я без коровушки не могу!

И вот семья стала думать: как бы обзавестись коровой, да поскорее?

С рук готовую добротную корову не возьмешь – нет таких дурачков в деревне, кто бы отдал в чужие руки разлюбезную бурёнку. Только, если телёнка кто продаст. Теоретически можно было расчитывать на то, что кто-нибудь за деньги отдал бы телёночка, но это совсем уж вряд ли: телята все напересчёт и в колхозе, в домашних хозяйствах: а ежели коровушка дойная и молочка дает изрядно, её телятки уходят влёт, очередь на них загодя занимают, задолго до отёла, там случайному человеку не подступиться. В общем, судили родители-рядили и приняли такое решение: попадать в Сосновку, там договориться с кем надо и только там выбрать телёночка. Здесь требуется пояснение: Сосновка – место летнего выгула колхозного коровьего стада из деревни Яреньга, соседней деревни, которое находится километрах в десяти от неё, богатое сочной травой и разнотравьем. Да тут еще полезное дело подстатилось: за тем стадом присматривает и живет где-то там с ним рядом дедушко Игнат, мамин родной дядя. Папа и мама решили: вот он и поможет теляткой обзавестись, подскажет, какого телёночка брать, а какого не надо…

Родители долго советовались, решали:

– Далековато, конечно, пешочком шагать до той Сосновки: семнадцать километров до Яреньги, потом десять до Сосновки, там надо будет потратить время на выбор теленка, на всяки переговоры, то да сё… А сколько денег уйдёт на эту животинку? Как заломит Яреньга цену… Потом обратный путь…

– Затратно всё, – сокрушались родители. – Золотой телёночек-то обернётся!

После долгих обряжаний и совещаний семья решила отправить в дальнюю дорогу на Сосновку двух человек – меня и нашу маму. Почему именно нас? Во-первых, мама была довольно известна во всей нашей районной округе как учительница и деревенская власть, и одно её имя служило пропуском куда бы то ни было для местного населения. Ну а я имел репутацию вездесущего проныры и передвигался на местности довольно быстро, что могло бы сослужить, в крайнем случае, добрую службу.

В общем, в один прекрасный момент мы с мамой выдвинулись в направлении бывшей деревни Сосновки и озера Мураканского, в просторечии именуемого Мураканом, на берегу которого она находится. Перед нами стояла задача преодолеть пешком около тридцати километров, чтобы выбрать из колхозного стада самого замечательного и красивого телёнка и пригнать его к себе домой. И мама, и я были преисполнены стремления выполнить эту благородную задачу.

Наверное, как я теперь догадываюсь, особенную радость испытывала мама: впервые за долгий период она вырывалась на свободу от этих школьных учебников и тетрадок, от домашнего хозяйства, висевшего тяжким ярмом на её молоденькой шее, от пятерых ребятишек, которых надо было кормить, обувать и одевать, отнимающих все свободное время. От любимых, но изнуряющих силы овечек, жутко избалованных хозяйкой, вечно требующих все новой и новой сочной травки, растущей где-то в дальних лесах…

По дороге к Сосновке мы переночевали в доме бабушки Марьи Ондревны – бабы Мани, одиноко живущей в деревне Яреньге, на полдороге до цели нашего похода. В доме, стоящем на пригорке над речкой, носящей такое же название. У неё осталось немного сил, и бабушка давно уже не держала корову, поэтому она нас потчевала тем, что было в кладовке, да в шкапчиках: кусочками хлеба, соленой трещёчкой, свежими грибочками с отварной картошкой, пшенной кашей с малой долей молока, подаренного соседкой… Получилось все сытно…

Я давно уже не бывал у бабы Мани и с большим увлечением обшаривал закутки её повети, рылся в старинных железяках и деревяшках, раскиданных тут и там. Мне попадались старые, давно выброшенные из обихода деревянные и тряпичные игрушки, измочаленные до крайности поморской детворой, обрывки рыболовных снастей, какие-то железяки. Все было интересно, но не нашлось ничего полезного, что можно было бы перенести из бабушкиного дома в дом наш, и я потихоньку забросил поиски и вернулся к маме.

Мы подкрепились у бабы Мани пшенной кашкой, сваренной на козьем молочке. Эх, любимая это была еда! С тех далёких пор не едал я ничего вкуснее той бабушкиной кашки, покрытой коричневой мягкой пеночкой! В городе пытался её повторить, да куда там! Наверное, баба Маня знала какой-нибудь приворот, некую секретную тайну того рецепта – приготовления совершенно необычайно вкусной деревенской пшенной каши. Я иногда ночью, когда совсем не хочется спать, прихожу на кухню, наливаю стакан молока и, впав в ночные размышления, совершенно отчетливо вспоминаю нежнейший аромат той бабушкиной пшенной кашки, вынутой из горнила русской печки… Вновь мысленно сижу за деревянным столом с чистейшими, вышорканными жесткой щеткой белоснежными досками и, вдыхая их, эти чудесные, свежие, теплые запахи бабушкиной кухни, радуюсь, что нахожусь у неё в гостях…

А тогда, в момент нашего с мамой похода, нам некогда было любоваться бабушкиными изысками, нам надо было продолжать путь.

И мы пошли.

Шли по заплёстку, широкой, утрамбованной волнами полосе песка. Всегда нравилось по нему ходить, когда не было шторма: идёшь, как по городскому асфальту, лучше всего босиком, раздольно шлёпаешь по сыроватой, твердой поверхности отливного песочка, ноги в песке не увязают, даже следов почти не остаётся – настолько плотна поверхность берега. Не боясь споткнуться, широко озираешься вокруг и успеваешь рассмотреть всё, что душеньке угодно: уток, чаек, торчащие из воды головы тюленей – нерп и лахтаков. Страшно хитрые они, эти самые тюлени и в то же время, неимоверно любопытные. Около берега они охотятся на стаек рыбной молоди – селёдку, навагу, камбалок, которые не готовы ещё противостоять коварным тюленям и становятся их лёгкой добычей. Ловкие и разворотливые тюлени их быстро догоняют на прибрежном мелководье и скоро набивают толстые брюха свеженьким рыбьим молоднячком. Мы с мамой своим присутствием отвлекаем их от любимой охоты, и они внимательно нас разглядывают: ненадолго ли намереваемся мы оторвать их от полезного занятия, не опасны ли мы для них? Смотрят пытливо и настороженно. Если их что-нибудь пугает, тут же ныряют, выбрасывая ластами пучки брызг.

Иногда на берег из леса выскакивают зайцы. Сидят среди выброшенных морем бревен, задрав кверху серенькие головы, пошевеливают длинными ушами и разглядывают окружающий мир. Здесь, на морском берегу, где вокруг пустынные просторы песчаных кошек и все далеко просматривается, зайцам не так страшно, как в лесу. Там из-за каждого куста может вылезти чья-нибудь страшная морда и слопать его, бедного зайчишку, то ли волчья, то ли медвежья, то ли лисья… Да и росомаха не побрезгует им, и куница… Много врагов у жителя российских лесных просторов – красивого и вкусного серого зайца! И тогда только одна у него надежда – на свои длинные, прыгучие ноги. И они в самом деле часто выручают его в минуты смертельной опасности.

Под вечер каждый день из леса на пустынный берег выкатываются один за другим три медвежонка. На пригорок перед заплестком они выходят вместе с матерью, крупной пятилетней медведицей, сильной и вальяжной, владычицей этих мест, какое-то время сидят на маленькой возвышенности и ждут её позволения выходить на твердый песок, вылизанный морем. Потом, внимательно оглядев окрестности и не заметив ничего опасного на морском берегу, медвежья мамаша даёт сорванцам сигнал: можно выходить! Медвежата резво выскакивают на давнюю, утрамбованную волнами игровую площадку и начинают заниматься любимым делом: шалить – гоняться друг за другом, игриво кусаться, бороться…

Мы с мамой дошли до «своротки», до места, откуда дорога уходила вправо и шла прямиком к Муракану, туда, где около этого озера пряталась в лесах неведомая пока что для меня деревня Сосновка. И дальше пошли через лес.

Сосновка открылась внезапно, хотя о её скором появлении многое что говорило: дорога стала более широкой и утрамбованной, появилось множество тропинок-отвороток, уходящих неизвестно куда. Было видно: здесь раньше обитали люди, осваивавшие эти места.

Удивительное дело: посёлок, в котором совсем нет человеческого жилья. Пустынное место, заполненное подрастающими соснами, да торчащими кое-где из земли полуразвалившимися деревенскими печками… А ведь здесь, сказывают, жило-проживало около тысячи человек. Только местами полусгнившие остовы из одного – двух брёвен, давно пришедшие в негодность, брошенные людьми.

Никого вокруг, ни одной человеческой души.

В Сосновке

О том, что тут стоял поселок, мало что говорило, но в том, что он находился именно здесь, ошибиться было невозможно: повсюду находились утоптанные когда-то человеческими ногами площадки, на которых недавно стояли дома – жилища каких-то «спецпереселенцев». Этот странный термин впервые я услыхал уже давно, но как-то не придавал ему значения, а тут напрямую столкнулся с ним, с этим словом, когда задумался поход в Сосновку, где когда-то обитали эти таинственные люди.

У нас в деревне жили несколько человек, про которых сказывали, что они, мол, из спецпереселенцев. Одного звали Семёном Тюлюбаевым. Был это крепкий, кряжистый мужик, явно не наш, не поморский, судя по фамилии, хотя с виду – абсолютный славянин – светлый, розовощекий и, люди сказывали, страшный бабник. Еще пребывая в категории спецпереселенцев, работал он маячником, командовал несколькими прибрежными маяками, базировался в деревнях, разбросанных по побережью, и, по слухам, имел зазнобушек в каждой деревеньке… Пользовался он тем, что после страшной войны в поморских деревнях маловато было молодых мужиков. Их отсутствие как мог восполнял Тюлюбаев. У него были заведены детишки не с одной местной поморочкой. Что тут поделаешь, жизнь ведь не умирает, она всегда продолжается… В моей деревне Семён Тюлюбаев жил – поживал у местной красавицы Касины Ивановны, которая в молодости явилась моделью для художника – передвижника Василия Рождественского, написавшего с неё картины «Золотоволосая поморка» и «Семужья путина на Белом море», находящиеся теперь в Русском музее Петербурга. Нашу Касину Семён Тюлюбаев, по укоренившейся привычке, тоже облагодетельствовал, подарив ей мальчика Мишу, с которым я дружил в детстве, и девочку Клаву.

Жила в нашей деревне и дружная семья Куликаевых. Тоже спецпереселенцы. Хозяин семьи Николай Кузьмич участвовал в войне, сыновья, их трое, хорошо учились, поступили в вузы, разъехались, когда это стало возможным. А Николай Кузьмич построил в деревне добротный дом и долго из него не уезжал. Он был классным рыбаком, и, приехав к нам, на Белое море из рыбных мест – с Азовского моря, где был каким-то рыбным начальником, научил местных рыбарей искусству изготавливать и устанавливать разного рода невода и сети. Раньше таких снастей у поморов сроду не было, и они Николая Кузьмича, что называется, на руках носили, когда в разы увеличились их уловы. В деревне нашей Николай Куликаев работал начальником местного рыбзавода и, уезжая, сдал этот пост моему отцу.

Так что я изначально с изрядной теплотой и доверием относился к слову «спецпереселенец» и прибыл вместе с мамой на место их недавнего обиталища – Сосновку – с уважением и даже трепетом.

Бывший поселок оказался пустынным песчаным местом в мелком сосновом лесу. Никаких зданий, свидетельствовавших о том, что раньше тут стояли человеческие жилища, не было совсем. На месте, где был посёлок, «живых» домов, где можно хоть как-то притулиться нам, путешественникам, не оказалось. Только местами сохранились низенькие, гниловатые остовы бывших погребов, брошенных прежними хозяевами.

Мама сказала, что все дома разобрали и вывезли отсюда их бывшие владельцы, которые по каким-то причинам не вернулись на Родину в свои дома, когда это было им разрешено, а переехали на новое место жительства – в соседний поселок Пертоминск. Там теперь эти пустые дома и стоят.

Нас потихоньку поджимало время – день заканчивался. Надо было искать дедушку Игната – мамину родню, чтобы подготовить ночлег. Нашли его быстро – по коровьему мычанию, которое довольно отчётливо выделялось на фоне берёзового и соснового шума, раздающегося со стороны Мураканского озера, или, как его тут называют, Муракана. Там, должно быть, паслось колхозное коровье стадо, где состоял пастухом мамин родственник.

Он поднял старые кости с бугорка, весь подался вперёд, какое-то время пытливо и недоверчиво изучал гостей, потом страшно обрадовался маме:

– Сколь давненько не видал я тебя, Олюшка, родню свою! – запричитал дед и пустился обнимать мою маму, – Эт – ты, едрит-твою! Скольки годочков-то я ж не глядел в твои глазки, красава ты моя! Дай, хоть позырюсь-то на тебя!

Он причитал, и в старых, потусклых глазах его стояли прозрачными жемчужинками, искренние слёзы радости.

– Вот ведь радось-то кака явилась ко мне на старости годов! Благодать Христова! – бормотал дедушко и все выхаживал вокруг нас, демонстрировал радушие. Потом остановился напротив меня:

– А ето-то ише хто? – спросил он у мамы, тыча в меня пальцем.

– Дак, ты разве не видал? Это сынок мой, Павлушка.

– О-о, дак Пашко значеть… А ево я и не помню… Токо слышал… У тебя, Оля, много ведь их, робяток разных… Равзе упомнишь всех…

Вот такое состоялось у меня знакомство с маминой роднёй -дедушком Игнатом. Он показал нам с мамой местечко, где предстояло нам ночевать, – во вполне тёплом маленьком сарайчике, где хранилось дедушкино хозяйство, и мы с мамой там осталась на ночь. Старый Игнат принес откуда-то два простеньких солдатских матраца – мне и маме, и мы прекрасно на них выспались. Сказал: «Вот солдаты жили у мня, дак и одарили. Хороши робятки были…»

Мама сразу же уснула, а я пошел на Муракан. Устроился там на лежащей на берегу сухой белой, осиновой кокорине, уже дрябловатой от времени, покрытой в некоторых местах дыроватой серой корой, а потому мягкой, и занялся любимым делом – стал глядеть на воду и мечтать.

Встреча с Мураканом

В полутьме белой, летней ночи передо мной разверзлось огромное, почти черное пространство, вяло играющее на поверхности тусклыми разноцветными бликами. Это был легендарный, знаменитый на все эти старинные места Муракан. Уж я-то знал, что леса эти наполнены всякими тёмными тайнами, что в них без большой надобности лучше было не заходить. Сказывали мне друзья мои, что тут такое водится… такое!

Говоря откровенно, жудковато мне было сидеть на осиновой кокорине одному, в чужих, безлюдных местах на берегу пустынного, громадного Муракана и всматриваться в водную глубину, из которой невесть какой корявый вурдалак с бородавчатой рожей может выползти, схватить меня за ногу кривыми зубищами и утащить в чёрную глубину неведомого мне лесного озера. На помощь звать некого, да и что толку: зови не зови – никто тут не поможет…

Казалось мне: таинственное, чёрное пространство будто бы дышало, словно живое, и из дальней его дали прилетали ко мне загадочные, тревожащие слух звуки: то чей-то приглушенный и протяжный крик, то будто бы стон отверженной, погибающей души, далёкий, последний… Я сидел маленько взбудораженный, растревоженный этими внезапными для меня, новыми впечатлениями и силился не удрать отсюда к маме, к дяде Игнату – мне ведь тогда было совсем мало лет, и было мне страшновато в чужих этих местах, в неведомых пока пространствах.

Впереди, на огромной, широкой, дальней, противоположной оконечности берега плавало, купаясь в воде, его зыбкое миражное отображение. Там, в таинственном мареве прятались какие-то тени и звуки, еле слышно, словно скрытая под вуалью, куковала кукушка и будто бы спросонья, отрывисто, вполголоса крякали утки. Было видно, как перед этой широкой полосой затенённости медленно-медленно, но как бы с очевидной радостью колыхалась прозрачная вода, расцвеченная пусть и вечерним, но вполне ярким летним небом. Отражающая небесный простор, озерная вода отпечатывала все его цвета, все оттенки, и поэтому озеро повторяло все краски, купающиеся в нём. Все это создавало прекрасную, чудесную и цельную картину северной природы, распахнувшуюся передо мной.

Я, совсем ещё мальчишка, тогда впервые обнаружил и навсегда впитал в себя ощущение великого счастья родиться в этом цветном, удивительном крае, называемом Русским Севером!

Атака на зажиточных крестьян

В начале тридцатых годов двадцатого века советское правительство начало вдруг закручивать гайки в отношении самого спокойного и самого миролюбивого своего народа – крестьянства. Казалось бы, зачем тревожить людей после столь суровых времён гражданской войны, после кровопролитных сражений классовой борьбы между так называемым пролетариатом и крестьянством, а также совсем ненужных для России перепалок с «не до конца добитой буржуазией»? Ведь в этих схватках опять погибнут сотни и тысячи молодых парней, так необходимых для строительства нового государства. Зачем, кому понадобилось в успокоившейся после последней мясорубки стране вновь создавать кровавое месиво из начавших друг с другом войну славянских крестьянских детей?

Да, было именно так. В конце 20-ых – начале 30-ых годов Сталин и верхушка советской России вновь начали кампанию по созданию условий для очередной войны. По мнению руководства страны, этого требовала складывающаяся в мире обстановка.

Самыми вескими причинами для столь крутого разворота, хоть как-то поддающимися разумному объяснению, было то, что стране срочно требовалось перевооружить свою индустрию на современный лад, так как методы ведения народного хозяйства в России сильно устарели. Существующая производственная база не смогла бы создавать и выпускать современную военную технику, способную отстаивать интересы российского государства на поле боя, достойно конкурировать с ведущими державами, оснащенными самым современным оружием, с которыми на тот момент Россия не могла совладать;

В этот критический момент в сталинских властных кругах возникла и довольно быстро получила воплощение на практике идея использовать для этих целей зажиточное крестьянство. Эта несомненно оригинальная и весьма «прогрессивная» на тот момент мысль пришлась по вкусу руководителям партии и государства. Сразу страна получала несколько «плюсов»: можно было быстро избавиться от так называемых «кулаков» или «деревенских мироедов», названных так большевистскими пропагандистами, якобы терроризирующих крестьянскую деревню, выслав их на окраины страны и создав там избыток рабочей силы. Одновременно сразу же усреднялся и уравнивался социальный состав русской деревни, в которой не должно быть никаких богатеев, а только представители бедноты, которой по замыслу большевиков, проще было управлять, легче решать задачи социалистического строительства.

Однако, как известно, среда так называемого «кулачества» формировалась исключительно из наиболее толковых и трудолюбивых крестьян, заработавших деньги и поднявшихся над односельчанами за счет умения, смекалки и великого труда. Эти люди стали достойно жить благодаря первоначальному после Октябрьской революции разрешению советской власти работать на себя. Все они быстро превратили свои хозяйства в процветающие предприятия. Затем, в конце 20-х годов, советская власть поняла: людьми, способными создавать самостоятельные предприятия и руководить ими, трудно управлять, поэтому были приняты решения, запрещающие кулачество в советской деревне.

Вопрос о том, что делать с самими зажиточными крестьянами, решился «по-сталински быстро и логично» – их массово выселили в отдаленные российские регионы, где крестьяне приступили к решению задач «активизации социалистического строительства в советском обществе и индустриализации народного хозяйства», а им самим присвоили маловразумительное имя «спецпереселенцы» и поселили в глухих, необустроенных российских углах. Новые места их жительства назвали «спецпосёлками», причем, высланных крестьян заставили самим строить и обустраивать их. Все это сопровождалось гибелью и страданиями множества ни в чем неповинных людей. Очевидно, что для государства было бы намного полезнее не трогать их, а сохранить в российской деревне этих самых талантливых и работящих тружеников в родных для них местах, где они на своём примере созидали бы и обустраивали каждый свою деревеньку и Рассею-матушку заодно!

Как бы нам всем было от этого хорошо!

Представляется: в этом заключалась одна из самых тяжелых и непростительных ошибок Сталина. Человек, столь много сделавший для страны полезного, пошел на то, чтобы совершать очередные шаги соцстроительства за счёт массового унижения и гибели самых трудолюбивых и умных сыновей и дочерей отечества… Которым присвоили унизительную кличку – «кулаки». Этого история никогда не простит Иосифу Сталину! Как бы кто и что ни говорил…

Гонения в отношении депортированных (высланных) крестьян проводились в соответствии с Постановлениями Совета Народных Комиссаров РСФСР от августа 1930 года «О мероприятиях по проведению спецколонизации в Северном и Сибирском краях и Уральской области» и Постановлением СНК от 16 декабря 1930 года «О трудовом устройстве кулацких семей, высланных в отдалённые местности и о порядке организации и управления специальными посёлками».

В соответствии с этими документами, спецпоселки надлежало создавать там, «где ощущается недостаток в рабочей силе для лесозаготовительных работ, в разработке недр, для рыбных промыслов, для освоения неиспользованных земель…»

Спецпоселки надо было строить «не ближе 200 километров от пограничной зоны, вдали от железных дорог, городов, рабочих поселков и крупных селений, также фабрик и заводов, колхозов, совхозов и МТС». Высланное кулачество должно было «в кратчайшие сроки включено в резерв рабочей силы и максимально использоваться на важнейших хозяйственных работах по освоению края – на лесозаготовках, на сплаве, на транспортном строительстве, на необжитых сельскохозяйственных землях, в слабо населенных районах, на гражданском строительстве в местах острой нехватки рабочей силы…».

На территории Онежского полуострова Белого моря спецпоселения появились в начале 1930-х годов. Фильтрационным пунктом стал Пертоминский Спасо-Преображенский мужской монастырь, где была создана коммуна имени Сталина (впоследствии – имени НКВД).

Всего на территории Онежского полуострова было создано в начале 1930-х годов и существовало до конца 1940-х годов шесть специальных посёлков, состоящих из домов барачного типа: посёлки Сосновка, Кислуха, Кега, Лопатка, Жижгин и Конюхово. Позднее на берегу Унской губы было организовано еще одно хозяйство, вошедшее в систему этих спецпоселков, – Унский лесозавод, где также проживали и работали спецпереселецы (кулаки).

Основными условиями расселения в тех или иных местах было создание условий для невозможности побега и обеспечение спецпереселенцев постоянной работой.

Много вопросов для власти возникало от половинчатого статуса переселенцев. С одной стороны, их нельзя было отнести к заключенным, так как решения власти в отношении них не предусматривали содержания под стражей (за колючей проволокой). С другой стороны, власть не отваживалась предоставить им вольное перемещение по стране, и на местах переселенцам устно объявлялись границы территории, которые им не рекомендовалось пересекать. Но, судя по практике, рыбаки Онежского полуострова, например, свободно перемещались из одной точки Белого моря в другую, если того требовали условия рыбной ловли. Решающим требованием при этом было то, что государство настоятельно рекомендовало спецпереселенцам самим добывать себе пропитание, как это предписывалось в установочных правительственных документах. Исходя из этого, постоянной заботой администрации всех посёлков было предоставление максимальной возможности переселенцам самостоятельно обеспечивать самих себя продуктами и одеждой. С этой целью поощрялось разведение приусадебных участков, изготовление и использование рыболовецких снастей: неводов, рюж, мерёж, продольников, перемётов, морд, удочек. Вероятно, перед администрацией не стояла задача уморения всех спецпереселенцев голодом. Задача была другая: заставить людей жить и работать в более предпочтительных для государства местах.

Надо сказать, местные поморы первоначально действительно с большим недоверием относились к прибывшим с юга пришельцам, полагая – среди них много преступников – воров, бандитов, убийц и насильников, что было результатом советской пропаганды, утверждающей: именно за эти преступления их подвергли высылке на Север. Однако, вскоре, когда люди перезнакомились и стали ближе друг к другу, оказалось: никаких государственных преступлений переселённые с южных регионов люди не совершили, а добрые отношения гораздо более полезны, чем отчуждение.

На Беломорье до сих пор с большой благодарностью вспоминают живших рядом с ними когда-то невольных пришельцев из Кубани, Крыма, с берегов Каспийского и Азовского морей, научивших их возделывать приусадебные участки и выращивать культуры, которых жители Поморья никогда раньше не знали: огурцы, помидоры, репу, редьку, турнепс, укроп, клубнику… Научили также южане северян изготавливать снасти для ловли селёдки… Полезное это было соседство!

Беломорские жители, в свою очередь, обучили вновь приобретённых соседей тонкостям рыбного и зверобойного промысла: ловить сёмгу, треску, камбалу, «колоть» зубатку… Изготавливать подходящие для Севера рыболовные снасти… Уроженцы Каспийского и Азовского морей обучались у поморов и зверобойному промыслу, а затем вместе с ними ходили во льды добывать моржа, тюленя-лахтака, нерпу, гренландского тюленя

Постепенно прибывшие с юга переселенцы неплохо освоились на новых местах – простые северные люди-поморы, видя их трудолюбие и искреннее доброжелательство, вскоре стали относиться к ним с большой теплотой и душевностью. Отверженные официальной властью спецпереселенцы встретили на Белом море полное, открытое расположение поморов. Те приглашали их в свои бригады и артели, вместе с ними ночевали на льду в самодельных лабазах, жили в рыбацких тонях на морских берегах… При этом платили южанам на равных: давали им такие же деньги, что и себе.

Совет Министров СССР 10 августа 1948 года принял постановление, отменявшее все ограничения для спецпереселенцев, вынужденно проживавших в северных районах СССР. Очевидцы рассказывают: те не сразу узнали о выходе этого важнейшего для них решения правительства. Местное руководство опасалось: когда жители разом покинут посёлки, некуда будет девать множество домов со всем скарбом, домашнюю скотину, сараи, лодки… Мол, это же всё советское хозяйство… Там и зарплаты у людей обязательные, и пенсии… Это что, всё в распыл? Поэтому местные начальники помалкивали. Где год, где два от людей скрывали важное решение партии и правительства… И люди по привычке жили себе и жили, в ранге переселенцев, обыкновенных простых обывателей, ущемлённых в правах, высланных со своих родных мест неизвестно за что, и ведать они не ведали, что давно уже никакие они не переселенцы, а самые, так сказать, уважаемые советские граждане. Привыкли так жить. Затем, как нередко это бывает, некие доброхоты где-то что-то ляпнули, произошла утечка «совсекретной» информации, и пошло, и поехало. Потихоньку-помаленьку люди стали возвращаться в родные места, на юг страны. И держать их и сдерживать больше не стало никакой возможности. Поэтому спецпереселенцы все разъехались, к огромному сожалению местной власти: от них уезжала мощная, умелая и умная рабочая сила, весьма необходимая в послевоенный период. К началу 1950-х годов не осталось никого. Многие дома до сих пор стоят брошенные, никто в них не живёт.

Сильно не повезло лишь этническим немцам, которых было тоже немало среди жителей покинутых поселков. В ноябре 1948 года вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР, в соответствии с которым им запрещалось возвращаться в места, откуда они были высланы на Север. В те суровые времена, когда страна еще не оправилась от жестокой войны с Германией, проживавшие в России немцы подвергались реальным и, как нам представляется, не вполне обоснованным притеснениям со стороны советских властей. Так, все находившиеся на тот период в девяти спецпоселках Приморского района Архангельской области и, соответственно Онежского полуострова граждане немецкой национальности, не были возвращены в места, откуда они прибыли, а были отправлены в город Плесецк для строительства там военных объектов. Одним из них был действующий до сих пор космодром в городе Мирный. Высланных из южных регионов на Север немцев заставили участвовать в этом строительстве. Только после завершения той стройки люди получили возможность вернуться домой.

Непростой разговор

Михаил Федорович Золотухин пришел домой поздно – уже было за восемь вечера, но он, как всегда, не смог совладать с хозяйской суетой, которой каждый день было предостаточно. Одно цепляется за другое… Будто кто-то сильный и неотвязный все время не давал ходу домой, к тёплой и мягкой постельке, да к жёне – Меланьюшке. Вот уже и табунок родной навестил – четырёх своих лошадок, мягкими кулаками игриво помял им бока, отчего те завсхрапывали, запереминались, запостукивали копытами, выказывая охотку поиграть с любимым хозяином, да только тот не ответил на этот раз взаимностью, а лишь печально склонил голову, прогундосил что-то невнятное, да и пошел прочь.

В избу сразу не зашел, плюхнулся первоначально на низенькую скамеечку перед палисадником – любимую свою. Когда он сидел на ней, ему всегда просторно думалось, и на душе было вольготно, и мечталось славно. А невеселые мысли, иногда роившиеся в седеющей голове, улетали далеко – далёко.

Сегодня все не заладилось у него с самого утра, все пошло не так. В восьмом часу утра зашел к нему на разговор новый начальник деревни – председатель недавно созданного колхоза Богданов, старый вроде бы друг, и завел разговор, на котором волей-неволей пришлось присутствовать.

– Пойдем-ко, Фёдрыч, в уголок какой-небудь подальше, да посидим, покумекам, что делать-то теперь? – он всегда так коверкал отчество Золотухина. Это повелось с детства, которое у них – одногодков – было общим, а потом вошло в привычку, и Михаил на него не обижался. Тем более, что они с ранней самой поры были закадычными друзьями. Зашли в уголок повети, где среди разбросанного по рядкам мелких бревен сена стояла сколоченная из сосновых горбылей «хибарка» – прибежище уходящего иногда сюда от людей хозяина дома Золотухина.

– Вишь, как дело-то народишко выкручиват, – осторожно начал разговор председатель, – ешшо маненько, и мы готовые враги с тобой будем.

– Почему ет так? Сразу и враги, – неуверенно, как бы про себя возразил Золотухин, – мы ведь с тобой, Егор Емельянович, не враги вроде бы, а наоборот, корешки форменные…

Он впервые назвал по имени-отчеству близкого человека, дружка, можно сказать. Почему так назвал, не понял и сам, что – то заставило…

Председатель тут заерзал на стуле, запотягивался, видно, ему потребовалось выразить свои соображения:

– Ну, вот что я скажу тебе, Михаил, теперь сразу-то и не поймешь, кто тут друг, а кто нет. Только есть установка – в районе у нас лежит государственный приказ: надо создавать колхозы! И я этот приказ получил, и скажу тебе прямо, Михаил Федорович: я его строго исполняю – ты это хорошо знаешь. Мне совсем не след с властью спорить.

И понял тогда Михаил, что с этой минуты друг его закадычный Егор больше вовсе и не друг ему, а совсем, быть может, наоборот… И окончательно осознал он, что нахлынувшие на их деревню перемены – это не какая-то глупейшая шутка или прихоть местного руководства, а вполне осознанная и продуманная государственная задача, которую такие председатели, как приятель его Егор, будут выполнять во что бы то ни стало и несмотря ни на что. А значит, будут ломать судьбы людей, сажать в тюрьмы несогласных… И его самого судьбу сотрут в порошок, и саму жизнь, и достаток его семьи, заработанный тяжелым трудом его и его предков, если это потребуется новой власти. Это что – на смарку всё? На распыл? Да нет, не может быть такого! Он ведь сам первый в красноармейцах служил в гражданскую, рвал глотку на деревенских сходках: «Даёшь Советы! Советскую власть даёшь!» Ранен был белогвардейскими пулями два раза – нога пробита и плечо. Он честно заработал право жить счастливо и достойно в своей семье с жёнушкой любимой Меланьей и с драгоценными деточками Ванькой и Наташкой. Жить тихо и богато, как всем обещали товарищ Ленин и товарищ Троцкий, как писалось о том в московских газетах, которые Михаил читал сам и которым беспрекословно верил. И он искренне старался помогать партии строить обещанный всем «социялизм», до наступления которого и оставалось -то уже совсем немного, как сладко бают знакомые большевики… Михаил Федорович приветствовал партию, которая устами ближайшего соратника Ленина Бухарина призывала крестьян обогащаться, чтобы достойно жить, и, следуя этому призыву, семья его заработала право иметь в хозяйстве табун лошадей, стадо коров, стадо свиней, изрядно овец, пашню в двенадцать гектаров… Чтобы содержать большое это хозяйство, все члены семьи, а также их родственники без устали работали в поле и в деревне и совсем мало отдыхали.

Они трудились много, но всегда понимали: труд их во благо семьи и других людей. Хозяйство Золотухиных помогало выживать многим деревенским семьям. Их лошади были главной тягловой силой всей деревни, они пахали деревенские угодья, боронили-сеяли, золотухинские коровушки кормили людей молочком, творогом-маслицем, кузня их снабжала население всем железным обиходом: лопаты, топоры, засовы… Работала и своя водяная мельница, моловшая рожь и ячмень всей округи. Все было налажено в его хозяйстве, приносило людям пользу.

Но на прошедшем недавно колхозном собрании хозяйство это было почему-то объявлено «кулацким, незаконно изъятым из общественного пользования», и принято решение сдать его в колхоз.

Михаил, как ни старался, не смог это принять. Он никак не мог уразуметь одного: почему, на каком основании посторонние люди, назвавшие себя каким-то колхозом, вдруг решили, что имеют право отнять у него его землю, его вилы и лопаты, выращенный им, а не их руками хлеб, картошку и турнепс, почему они считают возможным выгонять его и семью из дома, не давая ничего взамен? «Такого же не может быть», – размышлял Золотухин.

Эти вопросы он задал и зашедшему к нему, сегодня сидящему рядом бывшему корешу Егору Ермолаевичу Богданову.

– Вот ты, Гошка, хоть понимаешь, што незаконно все это против меня… понимаешь, иль нет?

Тот помолчал, пошаркал зубами.

– Ну, если и понимаю, дак что ж с того? Против силы не попрешь.

Вечер был зябкий, и Михаила Золотухина маленько корёжило от сырости и прохлады. Постукивая зубьями, он спросил:

– Ну дак и што мне теперь, Егор, куды деваться-то?

И посмотрел на Богданова. Тот сидел нахохлившийся, втянувший голову в плечи. Увидев устремленный на него взгляд, выпрямился, сказал честно:

– У тебя только две дорожки, Миша. Надо убегать по-быстрому. Затихариться где-нибудь, никто и искать тебя не станет, счаз таких, как ты тыщи по городам шастают. Это раз. Прямо сегодня, потому, как принято решение выселять тебя и увозить. Куда – не знаю.

– А другая дорожка?

– А это, брат, куда повезут, туда и ехать.

Что ни фраза – словно тяжелая гиря на шею. Михаил совсем поник, сидел мрачный, склонив голову
И ещё был у Золотухина вопрос, наиважнейший, можно сказать: и дом, и все хозяйство наживалось пусть и с радостным, но тяжелым трудом, бывший друг его знал о этом – все ведь на глазах было у деревни:
– А добро моё на кого оставить? Просто так что ли бросить?

Ответа он не услышал. Егор отмолчался. Только втянул голову в плечи и съёжился. В конце концов пробурчал:

– Не знаю я ничего. Люди из района приедут, разберутся…

Вот и весь разговор. Богданов вдруг поднялся. Продолжать тяжелую беседу ему не хотелось. Сказал, строго нахмурив брови:

– Не поминай лихом, Михаил Федорович.

Золотухин не знал, как держаться в таких случаях. Понимал только: нельзя казаться подавленным и впадать в отчаяние. Так ведут себя люди, потерявшие лицо. А он свое терять не собирается, хотя тяжело ему сейчас было, хуже некуда. Высказал только:

– Жизнь подскажет, что, да как.

И пожал протянутую ему руку.

Первоочередные задачи

Советское строительство в российском обществе, поставившем задачу построения социализма в стране, в конце 20-х – начале 30-х годов, зашло в тупик. Причиной были крайне отсталые формы хозяйствования как в городе, так и в деревне. Индустриализация, широко характерная на тот период для ведущих государств, почти не коснулась России. Около 80 процентов всей российской промышленности было занято в аграрном секторе. Россия была сельскохозяйственной страной, в основном живущей за счет продажи на зарубежные рынки зерна и фуража. При столь низком уровне индустриализации, при отсталой оборонной промышленности, Россия была беспомощной в военном отношении и в случае военного конфликта заведомо проиграла бы войну с любым мало-мальски сильным противником. Тем более, плохо защищённая страна, невероятно богатая природными ресурсами, представляла собой лакомую добычу для окружающих её государств – международных хищников, давно мечтающих поживиться за счет её баснословных сокровищ.

Руководство страны понимало – необходимо в самые сжатые сроки обеспечить безопасность границ, а для этого требовалось:

– переформатировать сельское хозяйство, переделав разрозненные единоличные, никому не подчиняющиеся частные кулацкие хозяйства в мощный единый аграрный комплекс, подчиненный центральному московскому руководству, которым можно было бы управлять в ручном режиме прямо из Кремля;

– произвести индустриализацию страны, вооружившись опытом ведущих промышленных стран, купив у них самые передовые технологии, построив в России современные фабрики и заводы;

– переоснастить и перестроить отсталые российские армию и флот. Взять пример с военных организаций ведущих, наиболее сильных армий мира, перенять у них передовой военный опыт, организацию действий воинских формирований и военнослужащих в условиях современной войны. Оснастить армию и флот современным оружием и оборудованием.

И.В. Сталин считал: в абсолютно аграрной стране реформирование народного хозяйства с целью его индустриализации следовало начинать с основы основ – с аграрного сектора. В свою очередь, для того, чтобы появились совершенно новые стимулы для развития в стране сельского хозяйства, было необходимо осуществить в стране так называемую коллективизацию, т.е. объединить единоличные, мелкие и малоэффективные частные деревенские предприятия в крупные сельскохозяйственные промышленные центры, которые впоследствии должны были вместе со всей страной развивать индустриализацию и работать на становление советской экономики.

Достигнутые в ходе проводимой в стране коллективизации результаты в самом деле серьезно повлияли на темпы становления советского народного хозяйства, приостановили качественное отставание роста промышленного производства в России по сравнению с развитыми государствами.

Нельзя не учитывать, однако, что коллективизация в России проводилась варварскими методами и привела к масштабным человеческим жертвам. Противники объявлялись врагами народа и репрессировались. Общее количество жертв установить теперь затруднительно, однако, по оценкам компетентных исследователей, в период утверждения в послереволюционной России коллективного хозяйства и сопутствующих ему крестьянских восстаний погибло около 800 тысяч деревенских граждан.

Ни государству, ни населению долго не удавалось преодолеть так называемые «ножницы» – ценовую диспропорцию между промышленными и сельскохозяйственными товарами, вызванную отсталым состоянием российской промышленности и неурегулированностью рыночных отношений. Каждое металлическое изделие на городском рынке стоило неизмеримо дорого по сравнению с ценами хлеба или фуража, поэтому крестьянин не мог позволить себе купить какое – либо заводское или фабричное изделие. Это могли лишь собственники, владеющие достаточными хлебными запасами, а значит, и необходимыми финансами. Такая ситуация рождала недовольство среди крестьянской массы.

В тот сложный период борьбы с дефицитом сельхозпродукции советское правительство приняло скоропалительное решение о необходимости снижения стоимости аграрных товаров путем нейтрализации их владельцев, искусственно взвинчивающих или понижающих цены (кулаков) и, тем самым, мешающих руководству страны создавать и регулировать нормальные торговые отношения. Дальнейшее развитие событий показало, что это решение оказало самое губительное воздействие на весь ход в целом верных шагов российских властей по снижению стоимости аграрной продукции, так как прямым образом содействовало возникновению в стране нового аграрного института, враждебного духу нормального развития сельского хозяйства – институту кулачества. Другими словами, я утверждаю: возникновение и становление в стране кулачества было инспирировано непродуманной или, говоря точнее, вредоносной политикой лидеров большевистской партии, направивших острие борьбы против самой работоспособной части русского крестьянства.

Этот новый институт не появился бы и не потребовал стольких усилий для борьбы с ним, если бы руководство большевистской партии само не спровоцировало это противостояние.

Правительство делало попытки нормализации хлебного рынка. По замыслу И.В. Сталина, проблемы могли решить крупные промышленные зерновые хозяйства – совхозы и колхозы. 1 августа 1928 года вышло Постановление ЦИК и СНК СССР «Об организации крупных зерновых хозяйств». Создаваемые хозяйства планировалось объединить в трест союзного значения «Зернотрест», состоящий в подчинении Правительства страны. Однако, эти мероприятия не принесли ожидаемых результатов. Готовился переход к сплошной коллективизации сельского хозяйства.

Главные усилия большевистской партии направлялись на борьбу с кулачеством как с основным препятствием в битве государства за проведение коллективизации. В этой связи 7 ноября 1929 года была опубликована статья И. Сталина «Год великого перелома». В ней руководитель советского государства объявил населению: в стране происходят коренные изменения в развитии советского земледелия, суть которого состоит в полном отказе и уничтожении проявлений идеологии частных собственников в деревне и переходе к политике ликвидации кулачества как класса. Эта статья признается большинством историков отправной точкой к началу «сплошной коллективизации», к развороту кампании, направленной на внедрение радикальных перемен в сельском хозяйстве. Статья дала старт началу широких репрессий в России в отношении лучших российских крестьян, получивших в советской партийной печати клеймо «кулаки». К сожалению, борьба большевиков с ними сопровождалась немыслимыми безжалостными репрессиями, немотивированной жестокостью чужеродных ленинских комиссаров по отношению к собственному народу.

Страшный путь

Золотухиных забрали через неделю. Перед этим изрядно поиздевались. Сначала поставили в вину то, что семья, якобы, не выплатила государству сельскохозяйственный налог. Хозяин семьи дед Данила сходил в сельский совет и оплатил назначенные долги. Буквально через два-три дня явились с требованием отсыпать колхозу еще несколько пудов пшеницы, которую он будто бы задолжал ранее. Дед отсыпал указанный воз пшеницы – вернул липовый долг. Потом с него затребовали деньги в колхозную кассу, которые он никому не был должен. Он продал часть скотины и опять отнес деньги в колхоз. Но тогда объявил всем: больше никому не даст ни копейки. К нему пришли домой два человека из колхозного правления, которыми руководил какой-то хмурый представитель районной власти, и скомандовали быстро собираться. Меланья бегала по дому словно тетерка, на гнездо которой напали охотники, металась туда –сюда, быстро-быстро собирала вещи, толкала их в мешок. Тот, незнакомый мужичок из Района, маленький и едкий, почему-то злобный, всё время следил за тем, чтобы хозяин с хозяйкой не взяли с собой чего-нибудь лишнего.

– Тёплой одежды не брать! Еды с собой не брать! Там накормят! Не бары всяко! Кобыле тяжело вас везти будет! Раздобрели тут, богатеи!

Он вырывал из рук Меланьи детские пальтишки, платьишки, сапожки, одеяльца, разбрасывал их по углам золотухинского дома, покрикивал: достаточно, хватит! Выгонял хозяев, теперь уже бывших, на крылечко, на улицу. Прогонял из родного дома.

Меланья в такой устроенной уполномоченным спешке многое не успела забрать из дома, многое просто забыла взять. Она ведь очень волновалась, хозяйка большого дома, в котором прожила с любимым мужем и деточками Ванюшей и Наташей много лет, дома, в котором каждая вещичка знала свой уголочек, каждая посудинка лежала на своём местечке, где жил организованный ею порядок и чистота. В хлеву, остающемся в доме, обитала взращенная и ухоженная ею скотинка, так любимая ею.

Теперь чужая лошадка увозит её и всю семью от родного дома, от очага, зажженного ею. Везёт в неизвестные, неведомые дали, откуда, им, наверное, не будет возврата. И Меланья закрыла лицо руками и долго – долго протяжно выла, как испокон веков плачут русские бабы, обиженные на злых людей, на свою судьбу.

Хозяин семьи Михаил Золотухин, сгорбившись, сидел в санях позади всех и отрешенно смотрел на уходящий вдаль лес. Плакать по мужицкому обычаю он не мог, но глаза его и веки от недосыпа последних ночей были красные и влажные.

Потом был состав, везущий несчастных людей куда-то на Север.

Их погрузили на поезд по сорок, а то и по пятьдесят лишенцев на каждый вагон. Михаилу всего-то парочку раз в жизни довелось ездить в общих пассажирских вагонах, но такого дикого уродства условий самого проезда ему не только не доводилось никогда видеть, но даже и слышать хотя бы от кого-нибудь.

«Теплушка» скрежетала и постанывала, как несмазанная телега. Сколоченная из невероятно тонких досок для пользования в южных районах страны, предназначенная для перевозки скота, о чем свидетельствовала непреходящая навозная вонь, она, кроме всего прочего, продувалась с разных сторон всеми ветрами. Если учесть – на дворе стоял январь-месяц, а температура по ночам держалась приблизительно минус двадцать градусов, можно понять: люди ехали в этом вагоне в абсолютно нечеловеческих условиях.

Обитатели поезда буквально сражались за свое право жить. Складывалось впечатление: те, которым было поручено отвезти людей в другую географическую точку и доставить их живыми и здоровыми, имели противоположное задание – сделать так, чтобы их подопечные до точки той не доехали, а по дороге замёрзли все и поумирали.

Пассажиры, все, как один, во время быстрых сборов получали одну и ту же лукавую команду: теплой одежды с собой не брать! Ехать надо налегке, мол, не надо ни о чем беспокоиться, дорога будет теплой…

«Теплая» эта дорога обернулась тем, что без утепленной одежды, без элементарных, хотя бы простеньких одеял нечем было накрыть самых незащищенных – детей и стариков. На железнодорожных станциях, и везде, где останавливался поезд, стоял страшный, душераздирающий крик – это во весь голос плакали и убивались в плаче матери, чьи дети умерли от холода и болезней в дороге. Детишек этих негде и некогда было хоронить: поезд все время двигался куда-то. Везти же детские трупики через всю Россию было непозволительно: не соответствовало это санитарным нормам. И поездные бригады на остановках выбрасывали их прямо в снег. И поезда уезжали… Уезжали от своих мёртвых детей… И это правда!

Железные наши дороги видали много чего такого, отчего до сих пор стынет сердце. А ведь это было на «вольной» нашей Руси-матушке. Было! Не дай Бог, случится опять…

Точно также поступали и с немощными стариками, которые не в силах были передвигаться самостоятельно. И они оставались в бескрайних российских полях, умирающие среди снегов, одинокие, брошенные всеми, бессильные, недоумённо озиравшиеся по сторонам: куда это уехали от них их родные?…

Михаила Золотухина потрясла внезапная кончина отца, бывшего для всех дедом Данилой. Последние дни, когда поезд покинул пределы родных для них мест, сидел он поникший и потухший, ни с кем не разговаривал, будто угас вечно живший в нем огонёк казачьего рода. Он вышел из вагона сразу после того, как выгрузили последнюю партию умерших в пути детишек. Вышел и не вернулся. И след его простыл в северных холодах. Эта потеря была особенно тяжелой и невосполнимой, и лежала на сердце холодной льдинкой. И никак не таяла.

Еда у людей закончилась быстро, народ перевозили семьями – сутки двое-трое и всё, нет больше еды! Закончилась. И все это было потому, что, когда «кулаков» выгоняли из домов и увозили в неведомые края, доброхоты-контролеры запрещали людям брать с собой много еды и одежды. Почему запрещали? Что значит много, и что мало? Никаких нормативов не было. Эти запреты производились «от фонаря», в зависимости от вредности и бестолковости какого-нибудь конторского придурка, участвовавшего в изгнании из деревни очередного «вредителя-кулака», как правило, соседа или односельчанина-завистника. Всё по Горькому: «угнетённая душа сама гнетёт». Затем у пассажиров наступал голод и обморожения, и люди погибали от того, что о них никто не заботился, не оказывал хотя бы минимальную помощь. Представители власти не собирались кормить «деревенских мироедов». Те, у кого оставались хоть какие-то запасы, старались прятать еду от окружающих: надо было спасать детей, которых в начале пути было большинство, а к концу маршрута осталось меньше половины. Большинство ребятишек, ослабленных голодом, поумирало от простудных заболеваний и от какой-то кишечной заразы. Многие из детей, сильно мучившихся от резких болей, кричали по ночам так, что не мог уснуть весь вагон. Медицинской помощи не было. Единственное, чем помогали поездные бригады: один раз в сутки приносили и ставили в каждый вагон, в котором перевозили переселенцев, два ведра воды, что хоть немного спасало ситуацию. Дети умирали постоянно, ежедневно. Страшно об этом говорить, но детская смертность на протяжении того кошмарного пути стала для людей обыденностью. Трупики умерших в дороге просто выбрасывали из поезда прямо на ходу, в снег.

Михаил Золотухин и супруга его Меланья спасали своих ребятишек как могли. Днем хозяин семьи заставлял жену, ребятишек и себя больше двигаться, махать руками, накачивать и разминать, сколько можно, застывающие, скукоженные мышцы, быстро деревенеющие от постоянного холода. Когда ложились спать, они с Меланьей ложились на левый и правый бок лицом друг другу, а в середину между собой укладывали Ванятку и Наташу и прижимали их к себе, чтобы отдать как можно больше тепла. Так они вместе и спаслись, и сохранили в тяжелейшей дороге своих детей.

Этот страшный путь от родины до места ссылки изгнанные из родного дома «кулаки», те, кто выжил, запомнили на всю жизнь.

Дорога была долгой. Сначала поезд довёз их до Архангельска, затем большую группу спецпереселенцев, в которую попала семья Золотухиных, перевезли в пустовавшее здание Николо-Корельского монастыря, расположенное в 40 километрах. Оттуда добирались до деревни Солзы, затем до Красной Горы, а потом уже до конечной точки – Пертоминского Спасо-Преображенского мужского монастыря, разоренного в конце 1920-х годов, на тот период выполнявшего функции фильтрационного и пересылочного пункта. Это был путь многих несчастных крестьян, причисленных к «кулакам», сосланным в Северный Край для размещения на территории Онежского полуострова Белого моря. Там, в бывших монастырских кельях теперь располагалась Коммуна имени Сталина. Оттуда спецпереселенцев отправляли в создаваемые для них поселки по берегам Онежского полуострова: Сосновка, Кислуха, Кега, Лопатка, Конюхово, Жижгин, Унский лесозавод…

Трудные первые шаги

В деревне Луда, куда должны были разместить Астраханскую партию, в которой находилась и семья Михаила Золотухина, о вновь прибывших заранее ничего не сообщили, поэтому люди ночевали в жутких условиях, в том числе, в каком-то сарае, где местные рыбаки держали карбасы. Их никто не ждал.

К тому же оказалось: какие-то «доброхоты» распустили по деревне слух: «привезли семьи уголовников, для которых зарезать человека – «раз плюнуть!». Люди, озябшие, скучившись, прижавшись друг к другу, сидели в деревне кто где и ждали неизвестно чего. Наконец, прибежал кто-то из местного начальства и начал распределять переселенцев по разным местам. Мужскую часть, кто поздоровее, рассовали по холодным колхозным складам, бытовкам, по рыбацким тоням, зимой пустующим, всяким «клетухам». Люди легли кто-как, на зимнем холоде, «вповалку», считай: друг на друге. Рассчитывали на размещение по избам, в которых жило местное население, но жители впускать в свои дома никого не хотели: поморы и без них жили тесно: семьи у всех были большие, поэтому начальники буквально вталкивали приезжих в деревенские избы, покрикивая при этом и приговаривая: «Давай, запускай Марья (или Степан?), чичас некогда народ считать-рядить, завтрема толком расчитам!». И люди бестолково, без разбору спали первые ночи на поморских деревянных полах, в сараях и в банях вповалку. И только через два-три дня их стали потихоньку расселять по избам, где хоть и тесно, но зато в тепле.

Местные жители, которых притеснили в законном жилье, сильно возмущались и крепко ругали власть, допустившую такое насилие.

Местные начальники, одуревшие от неслыханной, вдруг свалившейся на их неподготовленные головы тягомотной, невыполняемой задачи, поставленной районной партийной организацией и районным же правительством, поначалу были в сильном затруднении: наплыв людей оказался вне всяких ожиданий, огромным, непредсказуемым. Местная власть вынужденно пряталась по углам и не казала людям носа – спросят потом с них, а они в самом деле не знают, с какого боку подойти? Поэтому в течение первых нескольких дней происходил страшный, вынужденный переполох, если не сказать бардак!

Сразу встал вопрос: спецпереселенцы, по всей видимости, явились на Север надолго, а готового жилья для них не было, значит, надо строить жильё! Северяне – народ сердобольный, поэтому, какие бы страсти ни рассказывали о приезжих, люди – всегда люди! А потом все откроется само собой…

Мужскую часть пришельцев первым делом бросили на заготовку брёвен для строительства бараков. Мужиков угнали в леса, чтобы рубить строевые ели и сосны. Женщины обрубали сучья, очищали бревна от коры, копали ямы под сваи… Людей подвигало огромное желание поскорее построить для себя жилье и жить по-человечески. Стройку в самом деле завершили в рекордные сроки, и к следующей зиме переселенцы въехали во вновь построенные бараки. Безусловно, по первоначалу никто не шиковал: на семью выделялась одна только комната. Но, честно сказать, в России тогда мало кто жил в лучших условиях, и в городах, и в весях народ всегда обитал стеснённо.

Жившие у себя на родине спецпереселенцы в более комфортных климатических условиях, чем северяне, сразу же начали пытаться разводить около домов огороды и сады в надежде на дополнительное питание. Не сразу все получалось, так как северная почва песчаная, и южные культуры плохо приживались здесь, в более холодном климате, но астраханские, крымские или же калмыцкие крестьяне, переехавшие в северные широты, больше понимали толк в создании плодородной почвы. Они собирали на морских берегах водоросли, выброшенные штормами на берег, смешивали их с песком и морской водой, получали таким образом перегной и затем добавляли его в корневища кустов, картофеля и в овощную рассаду. Этот способ давал хорошие урожаи. Таким образом на пустынных раньше беломорских песках начали буйно расти картошка, репа, турнепс, редька, кусты малины, клубники, крыжовника, ежевики, а в парниках, придуманных южанами, стали разводиться огурцы, морковка и редиска, чего раньше не было.

Так называемые «кулаки», приехавшие от Каспийского и Азовского морей, научили поморов своим исконным способам ловли мелкой рыбы. Для местных жителей это стало настоящим переворотом и большим достижением в привычной рыбодобыче. И вот почему.

Например, до прихода к ним спецпереселенцев местные рыбаки не умели ловить селёдку. Это теперь звучит странно: как это так, ведь сейчас беломорская селёдочка разных посолов продается в стране, да и за рубежом повсеместно. Значит, её ловят все-таки. Да, ловят, а раньше, т.е. до появления в этих местах пришельцев из южных областей, селедку около берегов здесь не ловили. У поморов северной этой рыбкой никто не занимался, потому что не было подходящих снастей. Объяснений для этого странного явления несколько.

Попробуйте поставить от самого берега в морскую сторону обыкновенную рюжу (рыболовецкая снасть, позаимствованная поморами у соседей – скандинавов. «Рюжа» по – фински – снасть). Со стопроцентной гарантией могу сказать: вам удастся взять хороший улов наваги, ревяков, камбалы, мелкой трески и какой-нибудь другой мелочи… Но вот, что удивительно: селедки вы не сможете поймать у морского береги никогда. Теперь выйдите на карбаске или на катере подальше от берега, уйдите туда, где внизу большая глубина. Сразу увидите: море кишит селедкой. Вот она ходит огромными стаями рядом с вашей лодкой, серебряными искорками поблескивают на солнце бока этих красивых рыбок. То есть около берега сельдь не живет, а на глубине её много. Да, это так, в этом особенность селёдки. Но и здесь, на глубине, взять её совсем непросто.

Традиционных способов ловли её на глубинных местах у поморов никогда не было. Для этого требовались широкие ставные невода с высотой стены из капроновой нити около пяти – семи метров, с размером ячеи примерно – в десять миллиметров. Ну и прогоны, чтобы перекрыть ход сельдяной стаи, должны быть не меньше метров семидесяти. Снастей с такими параметрами у беломорских рыбаков не имелось. Они слыхали, что где-то на юге России, на Каспии, или на Черном море местные рыбари владеют искусством рыбодобычи мелкой рыбешки, и свободно, в массовом количестве вылавливают некрупную кефаль, ставриду, тюльку и барабульку. А это означало, что и беломорскую селёдочку они могли бы запросто ловить: размеры-то у рыбок одни и те же, что и у селёдки, и у барабульки. Да где их взять было, этих рыбарей, чтобы показали, как да что?

Все рыболовные снасти вязались раньше вручную. Вот и попробуй, беломорский рыбак, связать в одиночку такой неводочек своими руками, да еще не капроновый и эластичный, а тяжеленный, из простого, довольно толстого прядена, насыщенного морской солью. Будешь вязать год, денег и сил потратишь уйму, а потом эту громадную сырую тягость возьмет, да и унесет в морскую голомень очередной крутой взводенёк…

Нет уж, себе дороже такие эксперименты!

И поморы остерегались брать на себя смелость связываться с заманчивым, но неизведанным пока никем новым способом рыбной ловли. Теперь беломорскую сельдь главным образом тралят, то есть ловят с судов с помощью больших капроновых тралов. Но есть большая разница: тралить сельдь могут только крупные и богатые городские хозяйства. Их суда забрасывают тралы в открытом море, куда прибрежным рыбакам путь заказан, и черпают селёдочку в глубоких излюбленных местах, богатых этой красивой серебряной рыбкой. А местные рыбачки сидят на берегу, издалека с завистью поглядывают на удачливых коллег, орудующих с сейнеров загребущими тралами и довольствуются тем малым, что дает им их прибрежная рыбацкая удача.

Так было, пока не прибыли сюда вынужденные переселенцы и не привезли рыбацкие новинки от Каспийского, да от Азовского морей.

В начале двадцатых годов двадцатого столетия понаехали на Белое море из южных российских широт смышлёные и хваткие мужички, изгнанные из «своих» исконных территорий неласковой к ним советской властью, так называемые «кулаки».

Прибыли они сюда и, Слава Богу, устроили многое по-своему.

С приездом их на Белом море начался совсем другой прибрежный лов селёдки.

Теперь за лудянистой коргой, протянувшейся вдоль берега, на спуске воды в глубину, высятся из моря огромные ставные сельдяные невода, закреплённые на длинных и толстых одиннадцати метровых еловых кольях, по голландски называемых «гундерами», и летней порой весёлые молодые поморы выливают из их тайников в колхозные карбасы серебряные потоки трепещущей сельди…

Любимая женщина

Михаил Золотухин, первое время опешивший от свалившихся на него и на его семью перемен, растерявшийся от лютой несправедливости новой советской власти, за которую сам воевал и проливал кровь, теперь выброшенный из родового астраханского гнезда, силой переселённый в неведомые, холодные земли России, долгое время пребывал как бы в прострации. По вечерам он уходил от людей и, угрюмо уставившись в одну точку, сидел на чужом берегу чужого озера, называемого здесь Мураканом. Поначалу, совершенно растерянный от перенесённых потрясений, он что-то складывал в голове, и мысли укладывались в вырисовывающиеся друг за другом картины.

Вот, в недавней прошлой жизни, он создал и возглавил у себя на Азовском море рыболовецкую артель, удачливую, всегда с богатыми уловами, с весёлыми лицами друзей-рыбаков, потому как море это, полное рыбы, совсем рядом… Потом приходили на память сцены из его семейной жизни: жёнушка Меланья натирает ему спину в бане мяконькой ворсистой мочалочкой, вот он резвится с ребятками своими Вяняткой и Наташей около их дома, играют они «в догонялки»… Тогда совсем не нужно было задавать самому себе тревожные вопросы: был ли счастлив он в своей семье, в своём маленьком городке, среди таких же, как он рыбаков? Он просто жил, как все: строил и построил свой собственный большой добротный дом, сам создал хоть и маленькое, зато своё рыболовецкое хозяйство, сам он вязал и покупал снасти, и был он удачлив по рыбацкой сноровистой части.

Чего достиг он, Михаил Золотухин, не совсем глупый вроде бы мужик в его тридцать семь лет? Вроде бы не пустая жизнь прожита, та, которая теперь в прошлом: был свой дом, вполне богатый, немалое хозяйство, добрая скотинка, любимая жёнушка, дети… Были свои поля и луга, табунок лошадей, пусть и небольшая, но зато домашняя отара овечек крепкой калмыцкой породы… Немалым трудом завоеванный достаток…

Они с супругой Меланией никогда на чужое не зарились, старались жить по Божьим заповедям, в мире с людьми и с самими собой. Отчего же люди совсем не следуют этим заповедям? Почему его односельчане, его любимые земляки пришли к нему и без спроса, без разрешения забрали у него его добро, всё его хозяйство, нажитое тяжёлым, иногда непосильным трудом?

Почему мир стал таким безжалостным к его семье? Что сделал он плохого? Чем так прогневал Господа Бога?

Неотвязные эти мысли, словно зловредные черви, глубоко пролезали к нему в душу, как Михаил ни старался прогнать их от себя.

И еще приходили к нему на память и никак не покидали сердце тяжёлые, навечно обидевшие его семью сцены наветов и оскорблений со стороны односельчан в последние месяцы пребывания в родном селе: обыски во всех углах его дома, когда чужие, грязные руки, словно дьявольские щупальца рылись в его вещах, письмах и бумагах, когда в подвалах и амбарах его дома копались посторонние люди, нагло и открыто воровали одежду его семьи и что-то вынюхивали районные конторские работники. Когда незаконно и бесцеремонно изымали нелёгким крестьянским трудом добытое зерно и всякое домашнее добро… В чём провинился перед людьми он, деревенский мужик, всю жизнь с малолетства усердно работавший в поле и на море, ценивший каждую трудовую копейку?

Мысли Михаила Золотухина были несоразмерно тяжелее его покладистой души, всегда готовой к прощению людей, не понявших его, или вдруг обидевшихся на него неизвестно по какой причине, доброй, русской души. Самое тяжелое заключалось в том, что думы его никак не хотели покинуть сердце, измученное тревогами, сомнениями и обидами последнего времени. И душа, всегда лёгкая, невесомая и радостная, превратилась теперь в холодную, свинцовую чушку, обременяющую его жизнь.

Он сидел по вечерам на заснеженном берегу Муракана, чужого для него озера, зябко кутался в старый, задрипанный овечий телогрей и отрешенно глядел на пустынный лёд. Сегодня в мыслях к нему вдруг пришла жена его Меланья. По общему поморскому обычаю, мужья никогда на людях не хвалят своих жен. Здесь нравы похожие, и сама Меланья это знала, и соглашалась с этим. Поэтому никогда и не требовала от мужа каких-нибудь лишних разлюбезностей – так ведут себя все поморки, строгость на людях – их общая черта. Но в душе он сильно любил её, и сегодня, сейчас, когда на сердце так неспокойно, Михаил очень бы хотел, чтобы она была рядом. Ему сильно недоставало спокойного и мудрого слова любимой женщины. Слова, способного вдохнуть тепло в его леденеющее сердце, уставшее от человеческой несправедливости и жестокости.

Чудеса всё же бывают на свете! И это так, и это правда!

Михаил услышал за спиной мягкие шаги приближающегося к нему человека. Он узнал их, но не мог поверить своей удаче – неужели она пришла к нему, его Меланьюшка? Он ведь не звал её сегодня…
– Вот ты где спрятался, Мишанька мой!

Обхватила руками его шею, прижалась всем телом к спине, потом присела рядышком на бревно. И Михаил сразу стал опять счастливым человеком. Как когда-то давно, когда их любовь только начиналась. Они любили посиживать вдвоём на бревнышке и глядеть, и глядеть на тёмно-синее Азовское море. Тогда было много разлито радости кругом – в небе, в море, на душе… И почти не было проблем.

– Я просто не хочу тебя расстраивать, Меланья, всё ведь так худо кругом… все нарушилось… Я сильно переживаю за нас с тобой, за деточек… Вот и ухожу сюда, чтобы досаду на тебя не вешать.

Жена вдруг задышала часто-часто, взволнованная чем-то, пересела удобнее на бревне, поёрзала и подтолкнула мужа, заставила сесть ровнее, чтобы он уселся боком к ней. Он так и сделал, и вот они, словно юная влюбленная парочка, сидят рядышком, прижавшись друг к дружке. Михаил обнял жену за плечи, и она нырнула к нему подмышку, доверчиво плотно прильнула всем телом, как и положено любящей жене.

– Дурачок ты у меня, форменный дурачок. Как ты не понимаешь, что я хочу быть рядом не только ночью, или, когда за столом сидим, а всегда, во всех делах твоих, хочу помогать тебе, муж мой желанный. Вижу ведь, что тяжело тебе сейчас, мучаешься ты очень… Все у тебя отняли – дом наш, скотинку, поля, хозяйство… Знаю, Мишенька: еле-еле на белом свети живешь ты по эту пору, кабы не деточки, да не я, жена твоя, дак, наверно, и себя бы порешил уж давно…

– Откуда знашь? Чё ты наговаривашь-то на меня, Меланья? – живя теперь рядом с поморами, Михаил уже вполне сносно начинал владеть «поморской говорей»

– Потому и наговариваю, што знаю…

Она опустила низко голову, потом вздёрнула её решительно и властно:

-Ты, вот што, любимой ты мой голубеюшко…

Заплакала тут Меланья, и слезы, застрявшие в горле, мешали ей говорить, помолчала секунду, потом, задыхаясь от волнения в порывистой своей речи, продолжила:

– Ты себя роняешь, сдаёшься… Сволочи напали на тебя, завидуют оне… А ты и поддаваться им стал! А ты не сдавайся им! Оне все каблука твоего не стоят, Мишенька, вот што я тебе скажу…

Михаил понимал, что очень-очень любит свою жену, и не было у него сейчас таких слов, которыми можно было бы отблагодарить её за всю прожитую с ним жизнь, за детей, подаренных ею… За эту минутку…

Пришла, пришла специально, чтобы поддержать его в нужный момент, сейчас, когда всё на свете так худо…

Он тоже заплакал. Сидел, растирал слёзы по щекам. Слез было много…

– Ты вот что должон понять, Миша, ты не один тут, я с тобой! Я всегда буду с тобой, чего бы не было, с какой стороны. И деточки наши с тобой оне, Наташка и Ванятка. Ты видишь, скоко народу тебя поддерживает? Пусь токо нападут, мы им покажем!

Она замолчала и сидела теперь, съёжившаяся от апрельской прохлады позднего северного вечера, молодая женщина, недавно приехавшая на север с южных широт.

А муж её, Михаил Федорович Золотухин, нежно её любящий, внезапно вдруг со всей очевидностью осознал и разглядел: жизнь его, минуту назад казавшаяся пропащей, совсем еще не закончилась, и здесь, в этих далёких прохладных местах тоже есть и природа, и красота, и живность всякая, и рыба, и, что тут, на этом самом Севере ему, русскому человеку, тоже, по всей видимости, можно вольготно обитать! И любовь его тоже живет тут! Здесь, наверное, доведётся ему радостно, всласть любить свою женушку, и своих ребятишек! И дом можно свой построить, и в нём жить–поживать!

Спасительные мысли эти, внезапно ворвавшиеся к нему, словно дружная стайка ласковых белых птиц, уселись на истерзанное сердце, ласково притоптали его и сидели теперь рядочком, чистили друг дружке перышки, терлись бочками и ворковали – нашёптывали всякие ласковые трели – мелодии, прилетевшие к нему в эту весеннюю ночь, в эту радостную пору пробуждения всего сущего в жизни. И сердце его, истосковавшееся по созерцанию обыкновенной природы, начинало вдруг опять осознавать: окружающий его мир полон красоты и свежести, он наполнен удивительными красками, этот мир. И он, Михаил Золотухин, готов его принять всей душой и полюбить. И для этого не нужно предпринимать никаких усилий, нужно только вдохнуть его в сердце и там сохранить.

В эту славную минутку еще понял он: несмотря ни на что, на оставшиеся позади, пусть и страшно горькие испытания, потерю милого отчего дома, с жившей в нем вековой памятью о родителях, о далеких и близких предках, с нежными, памятными с детства запахами, утрату тяжело доставшегося ему большого имущества – всё равно нельзя падать духом, надо всё пережить, перемолоть в душе и идти вперёд! Ради жены, детей, в конце концов, себя самого ради. Он ведь совсем ещё молод и многое может успеть сделать.

Дух народа не сломить

В местах, куда он прибыл, царила страшная необустроенность. Надо было создавать хотя бы временное жилье. И люди принялись строить бараки. Михаил Золотухин вместе со всеми переселенцами включился в эту тягомотную, но необходимую работу.

Он трудился в тайге, корчевал и рубил лес, обрабатывал бревна, пилил доски, изготавливал брусья, рейки и горбыли, выстраивал и устанавливал строительные леса, крыл крыши, выпиливал нары…

Однако, страшнее всего был голод. В дороге и в первое время по приезде людей почти совсем не кормили, и от недоедания, от отсутствия соли у приехавших появилась цынга, шатались и выпадали зубы, рождающиеся младенцы поголовно страдали рахитом. Многие приехавшие почти совсем обессилели. В силу того, что на начальном этапе проживания на Севере вопрос с их питанием со стороны властей не был решен, возникла реальная угроза массовой смерти прибывших людей. В этот драматический момент в русских поморских деревнях впервые с момента их образования возник новый социальный феномен – жуткая нищета населения, страшный голод.

Поморы сами всегда пребывавшие в относительном достатке, никогда не жили богато, у них не было дополнительных возможностей, чтобы содержать лишние рты, и нахлынувшие к ним спецпереселенцы создавали тяжелую нагрузку на скромные бюджеты населения. Всем им нелегко пришлось выживать в первоначальный период пребывания переселенцев на исконных поморских территориях – и местному населению, и приехавшему . Надо учесть также, что российское государство, и без того бедствующее в тот период, не имело возможности оказать выселенному кулачеству хоть какую-то помощь.

Как это неоднократно бывало в российской истории, ошибки государства, создавшего трагедию выселения ни в чем не повинного крестьянства с исторически обжитых мест на чужие территории, пришлось исправлять самому крестьянству.

По словам одной из переселенок, пережившей голод, «отец не разрешал просить. Говорил: «иди сделай что-нибудь людям. Если дадут, скажи спасибо. Не дадут – не обижайся, они тебя не звали. Сам ходил и предлагал чего-нибудь сделать. В домах чаще всего были женщины и, всегда, ругаясь, они крепко нас клеймили. Но отец оглядывал двор, находил для себя дело: закрепит калитку на навесе, набьёт и заклинит топор, поточит пилу, поправит беззубые грабли. И всегда хозяйка с благодарностью за сделанное даст что-то. Потом как-то быстро отец освоил поделку грабилок. Это такое устройство для сбора ягод, в основном черники. Поморы их называли еще «ручками». Хозяйки, узнав, стали заказывать «ручки» у спецпереселенцев и расплачиваться кто чем мог: кто ведерко молока, кто – творога, кто рыбину солёную, да не одну, если работа вышла хорошая… А для нас это была большая помощь».

Защитники Родины – спецпереселенцы

Интересной и поучительной выглядит история участия спецпереселенцев, проживавших на Беломорье, в Великой отечественной войне. По всему видно, что правительство и Сталин опасались привлекать их к участию в боевых действиях против войск Гитлера, полагая, что среди них могут быть массовые случаи дезертирства и предательства, как у людей, несправедливо обиженных. Однако, первый год войны показал, что страна терпит сокрушительное поражение в битве против столь изощренного врага, как вермахт, потому как потери в личном составе были несоразмерно высоки. В срочном порядке потребовалось привлечение всех граждан, способных держать в руках винтовку. Было принято решение призвать на фронт заключенных, осужденных на незначительные сроки, а также спецпереселенцев, сосланных в различные регионы страны. Ушли на фронт и тысячи обитателей спецпосёлков, располагавшихся в акватории Белого моря.

Они растворились в массе красноармейцев, воевавших на фронтах отечественной войны и делом доказали, что умеют воевать не хуже, а даже лучше многих и многих воинов. Среди героев Великой Отечественной, награжденных боевыми орденами и медалями, множество бывших спецпереселенцев, показавших в боях верность своей Родине. Вот наглядный факт: ни один из бывших ссыльных не сдался добровольно врагу и не покинул без разрешения поля боя. А Юрий Негодов, призванный на войну из спецпоселка Кислуха, за проявленное мужество в числе первых на Северо-Западном Фронте получил медаль «За отвагу», что тогда приравнивалось к званию Героя Советского Союза. Это прославило его и всех воевавших спецпереселенцев на других фронтах.

Не только он один – все сражались с доблестью и честью. Девушки и женщины, работницы колхоза «Новый путь» из посёлка Кислуха и других спецпосёлков в массовом порядке следом за мужчинами уходили на фронт, сражались с врагом в партизанских отрядах, в медицинских частях медсестрами и санитарками. Некоторые из них стали снайперами, лётчиками и зенитчиками, везде и всюду показывая себя с лучшей стороны.

Что касается работы бывших кулаков в тылу, то и здесь они продемонстрировали высочайшее трудолюбие и готовность отдать все силы ради победы над фашистами. Юноши и девушки – подростки – сыновья и дочери «кулаков», заменили родителей у рычагов тракторов, у токарных станков, на многочисленных стройках. Многие из них ушли работать в сферу рыбного промысла и пополнили штаты рыбных заводов и команд рыболовецких судов.

Также, как и бывшие спецпереселенцы на фронте, труженики тыла из числа бывших кулаков показали себя как истинные патриоты своей страны. А в посёлках, куда поселили их в довоенный, первоначальный период пребывания на Севере, им пришлось добывать хлеб насущный в непростых условиях. Спецпереселенцам, как воздух была необходима калорийная пища, их тяжёлый ежедневный труд этого требовал. С самого начала возникла острая потребность в рыбе, тем более, деревня Луда, в которой ютилась часть прибывших «кулаков», со всех сторон была окружена рыбными водоёмами с озерной и морской водой, сам собой напрашивался вывод: надо ловить рыбу и питаться ею.

Люди были готовы подключиться к рыбодобыче, но руководство не шевелилось и не принимало никаких решений. Прибывшие переселенцы продолжали голодать: пища их была более чем скудной и малокалорийной. Среди детей началась и быстро стала усиливаться эпидемия рахита: искривления позвоночников, вздутие животов, сильнейшие поносы… Народ волей-неволей начал реагировать, потек к коменданту с требованиями: «Даёшь нормальное питание!», «Прекращай морить голодом!»

Нарастала волна возмущения. Постепенно ситуация стала грозить бунтом. Такого разворота событий никто не ожидал. На Поморье отродясь не бывало таких волнений

Комендант посёлка Водорезов и приданный ему милиционер Малыгин – вот и вся советская власть в поселке Луда – попробовали обращаться к народной совести, пытались, как могли, утихомирить «разволновавшееся кулачьё», собрали поселковый сход. Народ пришёл хмурый, стоял и угрюмо молчал:

– Вы тут не это… Расшумелись тут…- увещевал Водорезов. – А то ведь мы это, могём и построже…

– Ты пожрать нам дай сначала, потом строжи! –шумел народ.

Не договорились, в общем…

Но местная власть на Севере, то ли она поумнее, то ли похитрее других, умудрилась – и правильно! – разрешить нарастающий конфликт по – свойски, тихонечко, мудро.

Доверительный разговор

На центральной поселковой дорожке самого степенного и рассудительного из здешних спецпереселенцев Арсения Владимировича Книжникова повстречал некий незнакомый гражданин с доброжелательными, но строгими глазами и вкрадчивыми манерами. Сразу было видно – средней руки начальник из уважаемой инстанции.

– Здравствуйте, – сказал он тихо, взял под локоток и отвел Книжникова в сторонку. – Хотелось бы с вами помозговать кой о чём. – Тут он тряхнул головой, снизил голос до тихого и перешел на панибратский тон, – Зовут меня Серафим Созонтович, по фамилии именуюсь Пристяжнюк. Представитель власти, так сказать, не важно, впрочем, какой…

– Да уж понятно, какой, – с обречённостью в голосе пробурчал в ответ Книжников и насторожился, ничего радостного от этих самых органов, которых теперь боялся весь белый свет, он не ожидал, – но всё равно приятно видеть вас, товарищ Пристяжнюк, чем обязан?

Книжников постарался сохранить самообладание, но сердечко все же сыграло, очень не любил он это потаенное племя: вечно с хитрецой, всегда у них «два в уме». Никогда не знаешь, чем закончится разговор, не отведут ли куда-нибудь «за решёточку»? А уж такая простота в любой беседе…

Незнакомец пока что казался вполне разумным человеком.

– Сами понимаете, – завёл он уместный разговор, – в Архангельскую губернию привезли много людей, очень много… и в основном, народ разный, как правило разобиженный на советскую власть. Поди разберись, кто куда смотрит?

Серафим Созонтович глянул исподлобья на Книжникова, внимательно так посмотрел:

– Ну, вы согласны со мной? – уточнял незнакомец.

– В чем же прикажете соглашаться или же нет?

– Ну, в том, что народец разный приехал.

– Это и так понятно, все по-всякому смотрят…

Собеседник тут оживился:

– А вот я, уважаемый Арсений Владимирович, сильно бы хотел, чтобы мы с вами глядели на многие основные вещи одинаково.

И снова внимательно-испытующе глянул на Книжникова. Тот пока не понял, чего от него хотят и ответил буднично просто:

– Почему бы и нет… – искренно так ответил, незамысловато.

А Серафим Созонтович вдруг облегченно выдохнул воздух, будто сбросил с себя тяжеленный груз и заговорил совершенно внятно и размыслительно, даже немного торжественно:

– Понимаете, Арсений Владимирович, органы власти сейчас, в этот ответственный для страны момент стараются очистить народ наш от чуждого ему мелкобуржуазного влияния. Поэтому товарищ Сталин поднял большевистскую партию на борьбу с кулачеством, которое душит советскую деревню…

Книжников его прервал:

– Постойте – постойте, уважаемый, это я что ли душу советскую деревню? Меня ведь, именно меня объявили кулаком и выгнали из родного дома. Если так, то вы не по адресу обратились, я-то как раз за свою деревню воевал в гражданскую, отбивал её у белых и отбил. А теперь, по вашей милости, живу в этих северных местах, а не в своём родовом доме.

Пристяжнюк поздновато, но осознал, что перегнул палку, наговорил лишнего и начал поправляться:

– Да поймите вы, не про вас я, а про линию партии, которую мне, да и вам тоже, – тут он, на несколько секунд расплылся в открытой и доброжелательно-доверительной улыбке:

– Нам вместе её надо будет отстаивать всюду и везде…

«Куда это он меня засунуть хочет? – с тревогой подумал Книжников. Ему совсем бы не хотелось что-то вместе отстаивать с представителем НКВД…

– А вы, Арсений Владимирович, не сомневались бы в правильности действий нашей родной большевистской партии. Вы ведь сами плоть от плоти…

– А чего она, родная, взяла меня, да и выкинула из своих рядов на помойку, кулаком вот объявила… Здесь я по её милости обитаюсь…

По-молодецки подмигнув, Серафим Созонтович выстроил заговорщическую физиономию и пробурчал-промолвил:

– Да чего уж там, всё я про вас знаю.

Книжников тоже чуть не поперхнулся: кто бы сомневался, что всё известно ему, засранцу, что и он сам коммунист, еще с гражданской…

Арсений Владимирович Книжников, как и другие партийцы, тогда, в ту пору, во времена великих переломов, свято и искренне верил в светлое будущее советской деревни, людям нравились речи и статьи крестьянского защитника члена центрального комитета компартии Бухарина. Всё у него было просто: чем ты лучше и больше работаешь, тем жизнь твоя будет счастливее. Державная бухаринская пропаганда убеждала народ, что главный работник на земле – свободный крестьянин – достоин лучшей доли, так как полностью раскрепощенный человек способен обеспечить процветание не только своего хозяйства, но всего государства Российского. Многие деревенские труженики поверили в эту простую, всем понятную и, должно быть, правильную истину, и поддержали призыв.

Однако такие вот безусловно верные истины не всегда претворяются в жизнь на святой Руси. Некоторым могущественным руководителям показались они тогда преждевременными, так как привносили в сельское хозяйство дух излишней самостоятельности и свободы, зарождали индивидуализм и волюнтаризм, Руководителям страны представлялось, что лучше в русском крестьянстве устанавливать порядки коллективности и стадности, а не раздробленности. Эта позиция активно и последовательно насаждалась группой Сталина. Учение Бухарина и его сторонников оценивалось большевистской партией идеологически вредным, а сам он и некоторые его сторонники были репрессированы.

Арсений Книжников, человек крестьянского происхождения, честный и добропорядочный, был чужд всякого партийного противостояния. Он считал так: если ты живешь в обществе, значит с этим обществом надо всячески взаимодействовать: строго исполнять законы, честно работать и с окружающими людьми вести себя уважительно.

Но теорию Бухарина об уважительном отношении к крестьянину, будучи сам крестьянского происхождения, Книжников одобрял и признавал и был совершенно искренен по отношению к этому партийному деятелю. Арсений особенно активничал даже, когда отовсюду пошли сигналы о нарушениях партийной дисциплины со стороны Бухарина: писал обращения во все инстанции с требованием прекратить нападки на «честнейшего и активнейшего члена большевистской партии…». Обращался он и к самому Бухарину, просил «до конца отстаивать свою правоту перед другими членами ЦК партии, чтобы те наконец поняли пагубность своих неправильных действий…», но все оказалось напрасным. Линию Книжникова среди местных партийцев не поддержал никто. В тот краеугольный период в деревнях Приазовья шла активнейшая кампания против засевших на местах кулаков. Арсения Владимировича, верного сторонника Бухарина, поверившего в него и подхватившего, как и многие другие его лозунг «обогащайтесь», начал активно преследовать местный «комбед» – комитет бедноты. Дело было в том, что, выполняя указания партии, Книжников явно переусердствовал: в собственном обогащении он достиг солидных результатов – владел гектарами земли, крупными стадами скота, значительным парком сельскохозяйственных машин. Его раскулачили и, вместе с другими приазовскими богатеями, вывезли сюда, на Север, и вот теперь все они вместе ждали своей участи. Чекист Пристяжнюк зачем-то, с непонятной целью, собрал на совещание двух человек – Арсения Книжникова и Михаила Золотухина. Вызвал он их на лужайку, что находилась в полукилометре от деревни Луда, на берегу Унской губы, усадил рядом с собой и завел такой разговор:

– Вы что думаете, государство навечно закопало вас в этих болотах? Нет, товарищи, повкалывать вам придётся, попотеть, доказать, что, да как… А там уж и по домам, только не всем, а кто докажет, что не враг он. А как вы хотели? Даром ничего не дается, уж вам-то этого не знать…

Пристяжнюк развивал свою мысль последовательно и вполне логично, но уж больно фантастической казалась она его собеседникам:

– Наша партия доверяет вам, хоть вы и наказаны… Но это временно… Сами понимаете, время требует строгих мер.

Книжников и Золотухин переглянулись и ухмыльнулись: вот отец родной приехал, сейчас усыновлять будет и пряники раздавать…

Веселого тона Пристяжнюк не поддержал, он с суровым видом глядел вокруг и высматривал, куда бы присесть? Нашел поодаль толстенький пенек, уселся на него и пригласил Книжникова с Золотухиным устроиться куда-нибудь рядом. Уселись все.

– Ну, ежели доверяете нам, тогда почто было эти зуботычины от государства, да пинки получать? Врагами народа нас сделали… – кипятился Золотухин. – Нельзя было поговорить по-человечески што ли? Может, мы бы сами все отдали, мать вашу так! А то вон из домов повыкидывали, как собачёнок каких… Хозяйство пораздавали сброду всякому! Обидно же…

– Да, ты бы отдал! Как же! Принёс бы добро своё на белом полотенчике: нате вам, господа большевички! Поверил я! – ехидно кривил физиономию Пристяжнюк. – Много чего пораздавали народу кулачки, мать их за ногу, пока их к стеночке не стали ставить, да вышвыривать из деревни не начали!

– Вы тоже, не это, не кипятитесь, – пытался вразумить чекиста Книжников, – Михаил судит так, потому как ему обидно, что мы с ним честно воевали за власть нашу, за советску, а она вон как с нами обошлась – отняла все, да и выкинула на хрен их дома родного…

Пристяжнюк поднялся вдруг с чурочки своей, сделал три шага в одну сторону, потом пошел в другую, остановился, поднял голову, посмотрел внимательно на звезды. И вполголоса проговорил:

– Не буду шибко умничать, не знаю я правильного ответа. Одно могу сказать: товарищ Сталин никогда не ошибается. Надо просто делать то, то он говорит, а не выкаблучиваться тут, не строить из себя… Обиделись они … А на обиженных воду возят, вы ж это знаете.

Он закурил папиросу и сделал длинную затяжку. Настала долгая пауза. Чекист отшвырнул от себя окурок, кашлянул и заговорил вполне твердо, размыслительно:

– Вот что я скажу вам, господа хорошие. У вас тут не праздник, я понимаю, много у каждого на душе накопилось…

Он посмотрел по сторонам, вгляделся в темноту

– От меня тут мало что зависит… Но жизнь, однако, ни у кого не закончилась, надо продолжать ее, и дома надо строить, и землю копать, и детей тоже надо рожать… как без этого?

Пристяжнюк разговаривал и поглядывал на собеседников, будто собирался сказать что-то значительное, да не решался.

– Ладно, – высказался он наконец, – приехал я к вам вот по какому делу… Сугубо важному и для вас, и для государства.

Он молчал и хмурил лоб, видно, собирался с мыслями, чтобы сообщить нечто очень стоящее:

– Государство пришло к выводу, что негоже понапрасну растрачивать такие ресурсы, как советское крестьянство. Сейчас вся страна занята колхозным строительством, и мы, тут собравшиеся, не должны стоять в стороне от этой государственной задачи. Надо бы нам подхватить это решение партии. Вы, как старые ее члены, обязаны будете поддержать доброе начинание.

Книжников и Золотухин стояли, раскрыв рты. Просто не знали, что сказать. Оба спросили:

– А что значит поддержать? Чего делать-то надо? Мы же не колхоз тут…

– Пока не колхоз, это да. Вот и надо создать колхоз!

– Не хера себе! – то ли возмутился, то ли обрадовался Золотухин. – Опять создавать его! Мы же только что убежали от колхозов этих и вот опять! Надо ж так!

А Книжников… Было видно, что Книжников, человек совсем недавно по горло вкусивший и на себе испытавший трагедию деревни, названную каким-то колхозом, сломавшую его жизнь, перевернувшую выверенные старинные крестьянские уклады, вдруг изменился как-то, посветлел лицом и заулыбался. Он давно уже не улыбался, вечно хмурый Книжников, с тех пор, как привезли его сюда, на Муракан. Было похоже, что возврат к бывшим уже в его жизни колхозам, к одному их упоминанию, заставил зазвучать в его суровом сердце какие-то романтические нотки, связанные с памятью о теплом Азове, о Родине… Душа его, попавшая в слишком суровые северные условия, желала бы хоть немного отогреться.

– Вот тебе и на! – только и пробурчал он изменившимся, но вполне добродушным голосом и замолчал. Он не понял, чего хочет от него представитель сурового ведомства?

А тот стоял между мужиками, разводил руками и рассуждал:

– Партия послала вас сюда. Много таких по стране собралось в разных углах. И всех выгнали из домов за то, то не хотели идти в колхозы. Так ведь? Чего молчите?

– Ну, так, стало быть… Чего дальше то?

Пристяжнюк не торопился, помалкивал некоторое время. Потом стал выкладывать главное:

– Сейчас в государстве намечаются серьезнейшие изменения. Нас они тоже коснутся, – остановил разговор и внимательно посмотрел на собеседников, – прежде всего, вас они и зацепят. – И опять умолк.

Наступила пауза, которую прервал более импульсивный Золотухин:

– Ты не тяни, Серафим Созонтович, чего от нас-то хочешь?

– Я сюда приехал, чтобы попросить вас, – тут он кашлянул, наверное, от волнения, перед тем, как высказать самую важную мысль, – тебя, Арсений, и тебя, Михаил, поддержать меня, поддержать партию и создать здесь, у вас партячейку и одновременно организовать новый колхоз.

– Вот и не хрена себе, Мишка, – воскликнул с весёлой хрипотцой Книжников, – это у нас, значеть, с тобой! Создать партячейку, да и колхоз заодно организовать! Махали мы с тобой сабельками, махали, вроде бы закончили воевать, а нас опять в тот же бой засылают.

– А я вам, сабельники, одно скажу: хватит вам шашками размахивать, да бошки свои глупые подставлять, куда не след. Много, чего вы добились, когда с советской властью боролись?

Михаил и Арсений удрученно молчали с растерянностью во взорах.

– Оба вы коммунисты, мать вашу перетак, и не надо тут слюни пускать, что давно это все было, мол… – Он встал во весь рост и резко рубанул кулаком воздух, – вы и сейчас коммунисты! А партийные дела ваши из архива недолго поднять. Да я уж прочитал их. Всё про вас там нехудо написано. И я вышел к вам на разговор не просто так, а, чтобы вы меня поддержали.

Он круто, с хрустом в суставах, расправил плечи и почему-то хмуро вгляделся в лица бывших партийцев, настороженно теперь молчавших и пристально на него смотревших, выпрямил шею:

– А не так ежели что, дак и штобы духу вашего тут не было! Без вас…как говорится…

Книжников хмурился и молчал. Потом высказался:

– Чё эт ты серчаешь-то, Серафим Созонтович, мы ведь тебя пока что никуда не посылали? Давай-ко лучше остынь, да поговорим – посудачим, может, чего и решим.

И они уселись втроем и поговорили.

Выяснилось, что идея – создавать колхозы не только в исконных поморских деревнях, давно уже претворяемая в жизнь, но и в новых поселках спецпереселенцев, уже продолжительное время прорабатывалась в стране. Это была смелая идея, потому что ее приходилось внедрять в среду людей, по общему мнению, репрессированных советской властью, и спецпереселенцы могли её не принять (Как ещё можно было относиться к людям, раскулаченным, изгнанным из своих домов и сосланных в дальние концы страны? А как раскулаченные могли относиться к советской власти?) Законодательная нестыковка сквозила тут из всех щелей потому, что, создание полноценных советских хозяйств среди репрессированного контингента – кулачества – означало возвращение ему всех прав советских граждан, которыми кулачество не могло быть наделено изначально. Другими словами, раскулаченным гражданам требовалось вернуть прежний, законный советский статус, а значит, возвратить назад изъятое у них имущество, а самих репрессированных кулаков вернуть в отнятые у них дома. На это советская власть пойти не могла. И во властных структурах было принято половинчатое решение: не замечать эту юридическую нелепость, пусть все идет, как началось. В России и не такие штуковины проходили.

– Я тут поговорил кое с кем из руководства, – высказался Пристяжнюк, – и получил такое вот задание: подготовить и доложить соображения насчет руководства будущего колхоза. Их, конечно, будет выбирать общее собрание, но кандидатуры мне указано подготовить уже сейчас.

Сказал так чекист и внимательно посмотрел на Книжникова с Золотухиным. Те сидели и помалкивали.
– Дело новое, – продолжил рассуждения Серафим Созонтович, – люди тоже новые, все из разных мест, друг друга не знают, а ошибиться нельзя. Назначим какого-нибудь дурака горластого, крикуна, мать его… он все дело испортит, загубит все. Ни колхоза не будет, ни артели, один трёп… Видали мы уже таких деловых… А в вашем деле ошибок делать больше не надо. Дорого она будет стоить, ошибка то… Тяжеленька… Шея может треснуть.

Он говорил так, а сам поглядывал на собеседников, будто ждал совета от них или, может быть, поддержки. Но не дождался.

– Дак, я думаю, чего искать кого-то… Просмотрел списки разные, поизучал… Мне это дело поручили… Понял: лучше вас двоих никого и нету. Вот и вызвал на разговор. Воевали вы, как и я тоже… Оба члены партии. Ну не получилось у вас что-то, дак то не со зла или от лени, а с дури, и вашей, и начальства всякого… А оно и глупым бывает, начальство-то… Знаем мы это.

Он с кислой физиономией ухмыльнулся и обречённо махнул рукой: – Всяко бывает. – Потом с этим разберёмся.

И ушёл отдыхать, Серафим Созонтович Пристяжнюк, мудрый человек, старый чекист, доживший затем до конца кровавых 30-ых годов и потерявшийся там, в этих годах, в гуще их… Среди сначала по ошибке осуждённого, а потом расстрелянного человеческого контингента.

Добрая идея

Известие о необходимости создания на базе Кислухи нового колхоза взбудоражило подуставшие от последних неурядиц сердца неглупых и опытных мужиков Михаила Золотухина и Арсения Книжникова. Давно все передумавшие и все перегоревшие в своих раздумьях, они хотели бы выйти из тупика, в который их загнала неласковая жизнь.

Скорее всего, именно им и придется организовывать и налаживать это новое хозяйство, ведь обоим довелось уже организовывать колхоз на бывшей родине – на Каспии. Говоря честно, и тому, и другому в радость были эти новые хлопоты. Ежедневно, с самого утра собирались они, закрывались в строительной бытовке и там начинался творческий шум: обсуждалась структура будущего колхоза, его подразделения, их функции, штатные расписания… В этом радостном бедламе звучали примерно такие фразы:

– А зачем ты, Мишка, сюда еще единичку засовываешь? Тут хватит трёх человек, заглаза!

– А вот тут мы не доглядели, Арсюха, оголили мы энтот участок. Народу в этом месте не хватат! Добавить надоть. Ишши кадру!

И рассуждали они так – начинающие колхозные руководители, и в то же время прекрасно понимали, что все их рассуждения о будущем колхозе – пока что не более чем пустые мечтания, прекраснодушная болтовня. У них на тот, самый первый момент, не было самого главного, у них не было ни копейки денег. А без денег какое хозяйство, какой колхоз? Правда, районное руководство понимало это и обещало первоначальную помощь. Но предложило набросать примерную смету с обоснованием конкретных затрат

И быстро поняли они, что остро не хватает у них спеца по финансовым вопросам, счетовода по – колхозному. Чего ни коснись, сразу вопросы: сколько стройматериалы на новую ферму будут стоить? Сколько денег надо будет платить рыбаку, доярке, конюху?…

А, самое главное: какую смету надо будет представить в район? И кто её может подготовить и правильно оформить. Абы какую ведь не пошлёшь начальству. Там скажут: «Не-ет, с такими неграмотными деревенщинами мы работать не станем!» И зарубят хорошее дело с самого начала.

Тут специалист нужен. Грамотный человек.

А такого у них на ту пору не было. Стали думать.

Нужного человека нашел Арсений Владимирович Книжников. Он пошел по самому короткому пути: обратился в хозяйство, уже имеющее опыт финансовой работы: в колхоз имени С.М.Будённого, где уже трудился свой счетовод. Там товарищи отнеслись к просьбе крайне серьёзно и надавали огромную кучу советов, как наладить работу. Для Книжникова это сослужило добрую службу, и он навек подружился с дружественным соседским хозяйством. Контакт с ним оказался полезен еще и потому, что председатель буденовского колхоза подарил ему в качестве счетовода бесценного человека – своего друга Алексея Ниловича Звонарёва, который все предыдущее время трудился по финансовой части в нескольких хозяйствах беломорского побережья. Книжников знал некоторых руководителей этих хозяйств. Все дали хорошие характеристики на Звонарёва. Конечно, опытный человек Книжников не преминул поинтересоваться, почему Звонарев долго не задерживается на должностях? Не склонен ли он к присвоению чужих денег, не скандалист ли? Все характеристики оказались достойными. Однако, товарищи предупредили его, что кандидат в счетоводы имеет некоторые человеческие особенности: излишне прямолинеен, не терпит демагогию и враньё, открыто высказывает человеку свое, даже нелицеприятное мнение о нём, если так считает.

А Книжникова такая характеристика, наоборот, порадовала. Он сам был такой же и решил: с этим мы сработаемся! И Звонарев был принят.

Начало положено

Колхоз «Новый путь» был образован через две недели. Его председателем единогласно избрали Арсения Владимировича Книжникова, заместителем – Михаила Федоровича Золотухина, счетоводом – Алексея Ниловича Звонарёва.

Надо тут сказать, что вся история с образованием «Нового пути» и подбором в него руководящих кадров впоследствии оказалась удачной. За короткое время хозяйство превратилось в передовой, процветающий колхоз. Этому способствовало умелое, продуманное руководство им со стороны опытных производственников, опора на опыт других предприятий.

С самого начала существования колхоз получил наименование «рыболовецкий». Другого и не могло быть, потому что все действующие здесь хозяйственные единицы могли полноценно заниматься в этих местах лишь рыбной ловлей. Других производств, приносящих доход, тут не было.

Чтобы смотреть правде в глаза, необходимо понять: вновь пришедших рыбаков никто на беломорских побережьях не ждал. Все уловистые места были традиционно заняты коренными жителями Поморья, не склонными ни с чем делиться с пришельцами. Поэтому, первым делом вновь образованный колхоз повел борьбу за приобретение своих тонь – мест вылова сёмги. Это оказалось непростым делом, потому что в условиях реального дефицита таких мест нельзя было рассчитывать на добровольную сдачу своих позиций с чьей-либо стороны. Потребовалось нормативное регулирование местных властей. Началось все с того, что колхозу имени С.М. Буденного было сверху указано «передать во временное пользование колхозу «Новый путь» три сёмужьих тони».

Указание это было исполнено, и в августе 1932 года решением Правления колхоза имени Буденного были переданы на баланс колхоза рыболовецкие тони «Берестянка», «Каховка» и «Подорожная».

Это было самое начало, но надо было начинать хотя бы с этого. И бывшие кулаки взялись за выполнение очень сложной задачи – не умереть с голода им и всему спецпосёлку и подготовиться к следующему рыболовецкому сезону. Точнее говоря, надо было дожить-дотянуть до того времени, когда включится в работу весь колхоз «Новый путь» и на своей базе даст возможность развиваться другим хозяйственным направлениям.

Весь конец лета, всю осень и всю зиму 1933-1934 года жители спецпосёлка Кислуха готовили зимние запасы: собирали ягоды: голубику, чернику, малину, красную рябину, сушили грибы – красноголовики (подосиновики), моховики, белые, солили грузди, лубяницы, сыроежки… Ловили, кто как мог, всякую рыбку.

Первым делом, надо было пережить зиму и не потерять людей.

Подготовленные запасы сильно помогли. Кроме того, кислушане (жители Кислухи), быстро освоившись в северных условиях, научились делать самоловы, плести из конского волоса петли и в частном порядке с успехом ловили лесную дичь (глухарей, тетеревов, куропаток и рябчиков), зверей и зверьков (лосей, рысей, кабанов, зайцев ), что прибавляло мяса к столу.

Вместе с тем, новые поселенцы налаживали связи с другими населенными пунктами, чтобы закупать продукты, одежду, искать места работы, необходимые для заработка денег. Именно в период 30-х и 40-х годов расширился, укрепился и получил новое развитие широко известный теперь Онежский тракт, связывавший прибрежные деревни и посёлки, начало строительства которого было заложено еще полтора столетия назад. В период отсутствия дорожной сети это был путь, связывающий редкие населенные пункты и монастыри, который можно назвать «дорогой жизни», потому что других дорог не было вовсе.

Созданные спецпереселенцами на Русском Севере колхозы через короткое время стали главенствовать по всем основным экономическим показателям в социалистическом соревновании в масштабе всей Архангельской области. Ими гордились, их ставили в пример. С энергией, свойственной лучшим российским крестьянам, бывшие кулаки привнесли на Север здоровую предприимчивость, хозяйственную хватку, быстрое и эффективное решение вопросов.

Варвара Красовская – новый герой

Она сидела на пригорышке, на самом берегу Невы, что немного возвышался над плоским берегом совсем рядом со стеной Петропавловской крепости. Здесь она часто бывала, начиная с самого детства потому, что жила совсем рядом. Тут всегда было тихо и веяло умиротворенностью. К этому располагала вся обстановка: слева – спрятанная в могучих деревьях, возвышалась старинная Троицкая церковь, сзади и справа – вход через ворота внутрь Петропавловской крепости, напротив – река Нева. Но самое главное, к чему всегда неустанно стремилась её душа – это вид на матушку Неву, которым Варвара могла любоваться вечно. Вид великой реки, знакомый с детства, её завораживал, её потрясало бесконечное обилие воды, которую великая река несла на себе. Девушку не на шутку волновал один только вопрос: а что там внутри этой огромной массы? Ведь не может же такому быть, что там пустота. Там кто-то должен жить, кроме изредка проплывающих рыб! Совсем ещё маленькая, она уже хорошо знала, что все физические науки говорят о том, что пустого вещества не бывает, оно всегда чем-то заполнено. Значит, вода в реке тоже наполнена каким-то живым веществом, везде живут микроорганизмы, способные двигаться, а может быть, и довольно крупные, просто люди их еще не изучили. И Варенька, когда вырастет, будет познавать этот загадочный мир, и откроет людям глаза на многие-многие тайны. Если говорить честно, маленькой Варе, наслышавшейся от людей об этих таинственных существах – водяных и русалках, живущих в воде, очень хотелось хоть краешком глаза взглянуть на них, этих дивных созданий.

Этот вопрос не на шутку волновал её. Однажды в детстве, когда ей было лет семь или восемь, в летнюю пору, в теплое времечко, она купалась вместе с отцом и матерью в Неве на этом самом месте, что рядом с Петропавловской крепостью, и решила исследовать наконец эту волнующую её проблему.

Девочка поступила просто, когда они втроем купались, она взяла отца за руку и сказала ему: «Хочу увидеть водяного или русалку. Ты помоги мне, пожалуйста». И потащила отца на глубину. Когда вода стала закрывать рот, Варя попросила:

– Папа, держи меня за руку, только крепко держи.

И подогнула колени, присела на дно. Прикрыла ноздри пальчиками, как приказал ей отец. Вода закрыла ей лицо. Ей было страшно открывать глаза, находясь в воде, но она пересилила себя и сделала это. Поначалу ничего не рассмотрела. В воде было почти ничего не видно, только темнота и какие-то тени вокруг. Глаза стало сильно щипать. Наверное, ей мешал страх – так решила Варенька, и вынырнула. Рядом стоял отец, рослый, сильный. С ним можно было ничего не бояться.

– Быстро ты на свет Божий вернулась, доченька, что, страшно там, под водой?

– Нисколечко! – весело соврала ему дочка и приготовилась нырнуть в воду снова.

Через несколько секунд она отдышалась, набрала в грудь воздуха, слепила вместе перед собой ладошки и булькнулась туда, на дно. Ей нужно было раскрыть тайны реки.

На этот раз Варенька разглядела в воде многое. Например, рассмотрела, что вокруг никого и ничего нет. Ни русалок, ни водяных. Только шевелящиеся на дне песчинки, да пузырьки воздуха, да кое-какой мусор, проплывающий мимо… Даже рыбы не плавали…

– Вот это да! – стояла она потом в воде и размышляла. – А где же подводный мир с рыбами, раками и густыми водорослями, в которых прячутся всякие страшные существа? Их не было вокруг, их просто не было. А была и в Петрограде и повсюду, по всей стране, одна только суровая реальность, в которой власть принадлежала рабочим и крестьянам

Наконец, решила, что ей еще просто рано заниматься научными проблемами, надо подождать и подрасти…

Теперь с тех золотых девчоночьих времён минуло много лет. Она давно уже вполне самостоятельный человек. Учится на биологическом факультете Ленинградского университета. Четвёртый курс, отличница, скоро получит специальность ихтиолога. Она не бросила свою мечту – изучать подводный мир, стать специалистом в этой сфере, чтобы объединить два самых близких для человека мира – земной и подводный. Её направил на этот путь отец Вареньки, профессор Филимон Гаврилович Красовский, известный учёный в области электричества, уважаемый в стране человек. Именно он познакомил дочь со своим «лучшим», как он его представил, учеником – Леонтием Звонарёвым, тоже студентом университета.

Филимон Гаврилович добрейший человек сугубо крестьянского происхождения, терпеть не мог интеллигентных выскочек и всегда искренне боялся, что дочь его влюбится в какого-нибудь хлыща, приведет его в нему в дом для постоянного проживания и скажет:

– Папа, это мой избранник.

Именно с этого места начинался обычный для многих семей леденящий душу сюжет, когда папе, то есть ему, Филимону Гавриловичу, пришлось бы выпрыгивать в окно, убегать из дома или уйти в запой и никогда из него не выходить, лишь бы только не жить рядом с хлюстом – «сынком богатеньких родителей». Знавал он их достаточно и считал, что все они – последние придурки, отъявленные бездельники, тунеядцы, не имеющие понятия, как зарабатываются деньги, а только сидящие на родительских шеях с наглыми, довольными мордами.

Его большая удача в том, что зять ему попался совсем не бездельник, а, наоборот, настоящий трудяга, этот самый Леонтий Звонарёв. И, как потом оказалось, настоящий русский мужик.

Филимон Гаврилович быстро его распознал, а как узнал, так и обрадовался: слава Богу, Вареньке с ним будет покойно и привольно. Лишь бы сама не сглупила, не выпустила из рук. Молоденькая ведь совсем, все они дурёхи в эту раннюю пору… Не зануда какой-нибудь, а человек рассудительный, хоть и молодые у него годы, а уже достаточно степенный. Лишнего слова не скажет, говорит с расстановкой, слегка замедленно. Зато всякое лыко у него в строку, все у него разумно. Да и посмотрите вы на него: не стыдится браться за любую работу. Чтобы не сидеть на родительской шее, по вечерам вагоны взялся разгружать, два раза в неделю таскает мешки и ящики на продовольственной базе, что на железнодорожных путях. А ведь студент! И учится как? На загляденье! И времени ему не жалко, и силушки… Ничего, парень крепкий, выдюжит. Из таких-то начальство и вырастает. А доченьке его Варюшке вот такой мужичок и нужен: чтоб силенка была и голова чтоб на месте держалась!

Правда, узнал Филимон Гаврилович, что у замечательного его студента Леонтия Звонарёва родителей-то и нету совсем: раскулачены они и отбывают ссылку где-то в Архангельской области. Разузнал этот удручающий факт Красовский от представителя кадровой службы Николашки Ивановского, лысого, маленького человечка, всезнающего проныры, откровенного стукача, которого презирал, но и побаивался весь институт.

Вот этот самый факт его сильно заинтересовал и озадачил: что означает это слово – раскулачены. Какое-то оно подозрительное, чем-то попахивает, словечко это… чуть ли не враждебным по отношению к государству и народу.

Выяснять что-либо у источника слухов, Николашки, Красовский посчитал ниже своего достоинства: мало ли какие нелепые слухи может разносить этот распоследний подонок?

И подумал тогда отец: что же делать-то? Чтобы и дочке не навредить, и зятю тоже. И отношения в семье сохранить для будущей жизни. И решил он: надо собрать семейный совет. И собрал.

На семейный совет этот пришли: сам Филимон Гаврилович, его супруга Мария Ивановна, их зять Леонтий Спиридонович Звонарёв, а также их дочь Варенька. Послушали мнения сторон и решили: откомандировать для встречи с сосланной семьей Звонарёвых двух человек – Леонтия и Вареньку, чтобы решить все вопросы на месте.

Решение семейного совета сформулировалось далеко не сразу. Активнее всех против выступала Мария Ивановна.

– Я настаиваю, – звонко убеждала она семейство, – Вареньке совсем не нужно ехать в какую-то неизвестность. Мы ведь совсем не знаем, что это такое, этот Северный край? Там, наверняка, очень холодно, и там медведи ходят… Я сама читала…

Филимон Гаврилович в душе соглашался с супругой: какие там могут быть условия для его любимого чада? Конечно же, нет там никаких условий… Однако, он давно уже размышлял о том, что дочь вырастает в слишком тепличных условиях, совсем не соответствующих реальному положению дел в стране, а ведь надо выстраивать жизнь и свою, и семьи. Хорошо ещё, что муж достойный ей попался.

Какими же простаками все они были, почтенное это семейство Красовских! Образно говоря, они вознамерились переходить вброд речку, не зная её глубины. Близкие люди отговаривали:

– Филимон Гаврилович, это неосмотрительно – отправлять доченьку свою в столь опасное путешествие, к каким-то уркаганам за тридевять земель… Что за глупая у вас романтика, там ведь что угодно может случиться!

– А что может плохого случиться в пределах советской власти? Как известно, она самая надёжная из всех ныне существующих в мире. И самая справедливая. Вы же не можете это оспаривать, друзья мои дорогие. Не получится у вас. А, что касаемо родителей нашего Леонтия, тут явно имеет место перегиб, обыкновенный глупый перегиб. Ну, было у них на две коровёнки больше, что кому-то показалось перебором, так это само по себе страшная глупость. Кто считал этих коровёнок? Сколько их много, сколько мало? А, если один крестьянин способен держать, скажем, пятьдесят коров и приносить нашему государству в пятьдесят раз молока больше, чем остальные? Кому от этого хуже будет? Государству – нет, мне – нет, тебе тоже нет, тогда кому? Крестьянину надо дать возможность свободно трудиться на своей земле! И в этом вся правда!

Помолчав маленько, он добавил:

– Пусть едут ребята, напитываются опытом! В жизни надо всякое испытать!

Он крепко распалился, профессор Красовский в своих романтических взглядах. Всегда он так сильно нервничал, когда отстаивал собственную правоту.

В конце концов Филимон Гаврилович растрогался, распахнул руки и позвал:

– Ну-ко, дети мои, Лёнька да Варька, подойдите ко мне, благословить вас хочу на поездку в неблизкие края.

В волнительные моменты он иногда почему-то именовал зятя Лёнькой. Тот не обижался, а лишь добродушно улыбался: пускай именует как хочет, ведь за этим не стоит ничего плохого. Он любил тестя, как любил всё его семейство и от общения с ним всегда ощущал расходящееся по всему телу тепло.

И уже со всей серьёзностью Красовский встал напротив молодой четы, возложил на них рукотворный крест:

– Благословляю во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!

Трудное решение

И молоденькая чета в самом деле скоро отправилась в неизведанное, далекое и наверняка опасное путешествие, в мало им понятный, загадочный и, скорее всего, дремучий край, издревле именуемый поморским Севером, куда оказались сосланными родители Леонтия Звонарева. Как там живут люди, какие они, эти самые поморы? О них мало кто слышал что-то вразумительное. Даже Филимон Гаврилович, один из интеллигентнейших людей Ленинграда, человек, сугубо занятый и увлеченный своим электричеством, мало интересовался российскими окраинами и не очень-то разбирался в поморском своеобразии: как они выглядят, как одеваются? Не совсем ли они дикари? Говорят, носят тюленьи шкуры… Правда, слыхал он о Ломоносове, который тоже относился к поморам. Вот уж интеллигент, так интеллигент! Но ведь это, наверное, исключение из общих правил. В общем, появились у профессора серьезнейшие сомнения, правильно ли он делает, что посылает свою дочку Бог знает куда? Скорее всего, неправильно.

И он хотел уже отговаривать молодых от этой опасной поездки, когда в августе 1948 года прочитал в академическом еженедельнике сообщение о том, что всем «кулакам» объявляется амнистия и им разрешается уезжать домой.

Это был выход из непростого положения. Его озадачило только то, что решение по кулакам имеется, но оно не обнародовано, мало кто слышал о том, что можно покидать места ссылки и уезжать домой. Государственным решением бывшие кулаки освобождены, но об этом решении никто не догадывается, и люди остаются в ранге сосланных, а не освобожденных, и почти никто не возвращается домой. Какая чудовищная нелепица! Почему так получилось? Что произошло? Красовский еще раз внимательно просмотрел текст правительственного решения и обнаружил причину его неисполнения властями. Внизу постановления была маленькая приписочка: «Не для опубликования в печати».

Вот почему никто не торопился исполнять правительственное решение. Оно как бы и есть, а с другой стороны, его и нет совсем. Его не обнародовали, скрыли от народа, о его выходе умолчали. И люди долгое-долгое время не знали, что они давно свободны, и жили в затворе, не смея вернуться в родные дома, откуда их незаконно выселили.

Возникает вопрос: почему? Ведь речь идет о миллионах незаслуженно обиженных и погубленных людей. Не извинились перед ними, не попросили публично прощения, а потихонечку, скрытно отменили старое постановление и выпустили новое с лукавой припиской: «Не публиковать в печати». Мол, вышла у нас ошибочка, дорогие граждане, погубили мы ненароком миллионы народу, теперь извиняемся за это. С каждым такая промашка получиться может, строго не судите…

Профессор Красовский, старый русский интеллигент, разобравшись в ситуации, принял такое решение: он вручил дочери и зятю текст правительственного постановления от 1948 года и отправил детей к месту ссылки родителей зятя с рекомендацией: показать его всем встречным страдальцам, объявить, что они свободны и могут уезжать домой. Конечно, его тревожило то, как встретят детей его те неизведанные места, не обидят ли там дочку его, Вареньку, неокрепшую, не вкусившую настоящих жизненных передряг? Но успокаивало его то, что Леонтий Звонарёв, уже ставший его зятем, производил на него самое благоприятное впечатление своей степенностью, собранностью и силой. Такой не даст в обиду его дочку и за себя сумеет постоять

Был, правда, не до конца решенный вопрос о точном местонахождении сосланных «кулаков» Звонарёвых. Судя по письмам, полученным от них, пребывали они в Архангельской области – ну, это было и так понятно. Далее следовал номер какого-то почтового ящика и загадочное обозначение: «Кислуха». И Леонтий с Варей, и родители их головы сломали над расшифровкой этих загадочных знаков. Некоторую ясность внесло письмо от Спиридона Яковлевича Звонарёва – отца Леонтия. Он, как бы между делом, в письме указал: «Захотите ближе узнать, что да как, не ищите нас по карте, ни на одной карте мы не обозначены. Мы живем – поживаем на берегу озера Мураканского, что рядом с Унской Губой Белого моря. Это территория Онежского полуострова. Поселок наш называется Кислуха. Если бы не наше положение, это место можно было бы назвать красивым».

Эта короткая приписка, пропущенная цензорами, спасла ситуацию и помогла разыскать в бездне разбросанных по России спецпоселений место обитания родителей Леонтия Звонарёва.

И грусть, и радость…

Все это было когда-то и быльём теперь поросло. Но не столь уж густое оказалось это быльё, и память свободно просеивается сквозь его густоту и даёт о себе знать…

Он – сынишка, счастливо избежавший тогда участи оказаться вместе с отцом и матерью в кулацкой ссылке, уже давно, очень давно, с 1931года жил-поживал у своей бабушки Ольги Алексеевны Звонарёвой в городке Валдай Новгородской области. Его родителей, как кулаков, отправили в Архангельскую область, а он остался, потому как было ему тогда отроду несколько дней, и по возрасту младенец не подлежал политической высылке. А бабушка приняла его с любовью, и пронесла эту любовь через всю их совместную жизнь.

Вот минуло уже двадцать с лишним лет с той поры. Умерла три года назад бабушка, сам он, Леонтий Звонарёв, превратился в статного молодого мужчину, был на последнем курсе Ленинградского университета. Родителей своих он совершенно не знал, да и не мог знать – так уж получилось. Конечно, грустил он о том, что их нет в его жизни. И понимал, что без отца и матери любая жизнь неполноценна. Но бабушка всё время ему толковала, что живы они, но находятся в какой-то очень длительной командировке, но придет время и они вернутся к нему. Вернутся! Узнал об этом Леонтий уже в подростковом возрасте, и довольно быстро отыскал их следы. Оказывается, живут они на Севере, как раскулаченные крестьяне, сильно любят его и ждут с ним встречи. Вот только из поселка, где они живут, их не выпускают. Но все же есть надежда, что скоро выпустят: им это обещали. Он послал им фотографии, свои и жены Варвары. Родители отвечали, что «Варенька очень всем понравилась, что они полюбили её всем сердцем!»

Леонтий не на шутку взволновался и начал трубить во все трубы, что ему необходимо повстречаться с родителями!

Ответы из инстанций, куда он обращался были вежливыми, но уклончивыми: «В настоящее время мы не можем решить ваш вопрос положительно…». Ответы продлевали надежду: «Мы подадим ваш вопрос на вторичное рассмотрение, и, возможно…»

В конце-концов Варвара и Леонтий с очевидностью поняли, что их элементарно водят за нос и тянут время. И прекратили бесполезные обращения.

Глухая защита

Они долго сидели по вечерам и разглядывали карты Советского Союза и Архангельской области, силясь найти в Белом море сначала Онежский полуостров, затем озеро Мураканское, а потом уже и поселок Кислуху. Нашли только полуостров, а вот ни озера с тем названием, ни посёлка не разыскали. Знающие люди подсказали, что, если место именуется как посёлок, а не обыкновенная деревня, то это скорее всего закрытая зона: или там находится воинская территория, или тюремная. В любом случае никто никаких справок о ней не предоставит.

А на картах искать эти объекты бесполезно, их просто нет на советских картах, они нигде не обозначены.

Это была глухая защита. Советский Союз закрылся от внешнего мира сплошной стеной молчания, секретов и тайн. Ни одна мышь не просачивалась сквозь эту стену. Наверное, это было разумно, потому что молодой Союз только начинал выстраивать свою государственность, и, находясь в окружении врагов, искал способы её защиты.

– А что же нам делать? – спрашивали они в тех инстанциях, куда обращались. – Мы хотели бы увидеть своих родственников, поговорить с ними. Может быть, им нужна наша помощь?

– Нет, пока это невозможно. Приходите как-нибудь потом. Вам сообщат, когда это можно будет сделать.
Таковы были стандартные ответы на любые их просьбы. Но Красовские хорошо знали теперь, что государство уже разрешило свободный выезд спецпереселенцев из спецпосёлков, хотя людям об этом еще не сообщили. Они точно понимали, что им надлежало делать: надо срочно ехать на место обиталища Звонарёвых, в посёлок Кислуху, что на Онежском полуострове Белого моря, найти их и вернуть домой из проклятой ссылки. Просто-напросто привезти, как свободных людей.

– Дорога будет непростой, – такое напутствие дал отец семейства профессор Филимон Гаврилович Красовский, – надо хорошо подготовиться. Человек, много путешествовавший, прекрасно представлявший, какие препятствия могут возникнуть в пути, он сильно помог Леонтию и дочке своей Варваре собрать самый необходимый скарб в дорогу, внимательно осмотрел его в присутствии молодых людей и даже проэкзаменовал их еще рыбы, на каких травах и как заваривать в походе чай… Это была полезная лекция умудрённого опытом профессора.

Особое внимание он уделил одежде и обуви.

– Надо добиться того, чтобы тело и ноги были всегда в легкой прохладе. Так они не будут потеть, но и зябнуть тоже не будут…

Опасная дорога

И вот они поехали. Сначала путь их лежал по железной дороге. Маршрут: Ленинград – Архангельск. Поезд шёл неторопко, за окном проплывали серенькие здания железнодорожных станций, редкий и густой лес, и повсюду-повсюду лесоразработки, штабеля бревен, досок и горбылей, полуоборванные люди с пилами, топорами, бытовки лесорубов… Лесной край… Всероссийская лесопилка…

Стране нужны деньги, чтобы укрепиться, расправить плечи, организовать свою промышленность. Государство разворачивалось в первых пятилетках, набирало силы, чтобы затем побеждать врагов. Вот для этого сюда было согнано со всех углов страны множество народу. Совершенно разного, в основном босяцкого, неумытого, бестолкового… А какой еще народ может быть в стране с послевоенным, недостаточно образованным народом, только что пережившим повсеместное неустройство, дикость и жестокость двух последних войн? Повсюду вдоль дороги видимые невооруженным глазом всплески человеческого горя и народного беспокойства, во всех проплывающих за окном картинах отголоски людской неуспокоенности, везде царит непонимание происходящего. Леонтий стоял в вагонном коридоре и невольно наблюдал картины народных тревог. Пассажиры очевидно волновались по разным поводам: о расписании, которое постоянно нарушалось, о пассажирах, которые вдруг вышли на полустанке и не вернулись вовремя, опоздали… о том, что рыба в буфете с душком…

Но больше всего людей волновала тема грабежей и убийств пассажиров поездов, следующих именно по этому направлению.

– Сам я видал, – рассказывал пожилой пассажир в очках с выпуклыми линзами, – вот в этой самой зоне, где сейчас мы едем… Выработки леса, тут, многие километры… темные места… Болота одни кругом. А лесорубы-то они, кто есть? Да там половина бандитов и есть! Рвань всякая. Народ разный затолкался на поезд, много урок проникло в него, заключённых значит, гулянки начались по вагонам, да пьянки. Насильничать баб стали… А милиции никакой. Страх, что было… Грабеж пошел открытый! Врываются они в вагон, особливо в купейный, закрываются в одном купе, потом в другом… Тащат, чего только можно, женщин, хорошо одетых, раздевают чуть не до гола. И беготня… Жулики с награбленным барахлишком туда-сюда шастают, чтобы спрятать, значит то, что стырили у пассажиров… А что? Бабы орут! Визгу от них… паника, короче! Страшное дело!

Вспоминая ту прежнюю историю, мужчина разволновался, заозирался по сторонам и, втянув шею в плечи, начал вдруг разговаривать свистящим шепотом:

– А сейчас-то, думаете лучше стало? Вот у нас в вагоне, к примеру. Оглянитесь-ко, где они, эти мили-цио-нэры? Сами спрятались по углам, чтобы не кокнули их… А то ведь… их-то, в первую очередь…

Леонтий с Варварой стояли в коридоре, глядели в окно, и слушали вагон. Везде нарастал страх. В самом деле, где гарантия, что в их вагон не ворвётся толпа диких уголовников, и не начнётся грабёж? Конечно, зря они не придали должного значения предостережениям Филимона Гавриловича, разумного человека, который во всем разобрался заранее и правильно их предупреждал. Но пока всё было спокойно, поезд потихоньку, монотонно шлёпал по рельсам и как будто успокаивал пассажиров. Колёса говорили людям:

«Всё тихо –всё тихо, всем спать – всем спать…»

И молодые люди под эти умиротворяющие звуки на самом деле задремали. Они сидели потом друг против друга, и дрёма уже поселилась на их молодых лицах. Редкие огни керосиновых ламп железнодорожных сторожек, и охотничьих избушек, встретившиеся в пути, слабо просвечивали сквозь их тусклые окошки и давали хоть какой-то свет идущему навстречу поезду. Этот редкий, неяркий свет рождал понимание, что здесь, в этих гиблых, чёрных местах глухого Севера, переживших войны, страшный голод и разруху, несмотря ни на что, все ещё теплится жизнь.

Они засыпали. И мечтали о том, что гибельный послевоенный кошмар в уставшей стране наконец закончился.

И вот посреди ночи кошмары вернулись. Леонтий и Варвара мирно спали на своих плацкартных местах, когда с двух сторон их вагона раздались громкие команды:

– Всем оставаться на местах! Идет проверка купленных билетов!

Но вместо проверки началась процедура обыкновенного грабежа. По вагонным коридорам пошли воры. Они подходили к купе, два человека заходили вовнутрь, один оставался на входе и преграждал путь всем, кто хотел бы выйти или зайти. А внутри купе начинался кошмар: бандиты вытрясали из людей всё ценное: деньги, документы, золотые украшения… Тех, кто пытался прятать свои ценности, жестоко избивали. Награбленное сбрасывали в мешок, который стоял посреди купе. С боковой лавки вскочил ненароком проснувшийся какой-то лысенький мужичок, быстро выхватил из-под подушки здоровенный маузер и, задрав его кверху, заорал:

– Я начальник милиции Няндомского района Поляков. Что тут за беспорядок происходит? Всем приказываю поднять руки и сдаться!

Бандит, который ощупывал лежащую на койке полную женщину, видно что торговку, и молча рылся в её узлах привычными, профессиональными движениями. Тут он маленько отвлёкся от своего рутинного воровского занятия, развернулся и нанёс Полякову прямой удар в лицо, одновременно при этом ухватил пистолет за ствол и вырвал его у владельца. Удар был сильный, отчего милиционер охнул и осел на пол, не сказав больше ни слова.

Леонтий от неожиданности момента в первые минуты растерялся и не мог сообразить, что же ему делать в такой ситуации, в которой он в своей жизни ни разу еще не бывал?

Бандит, орудующий в их купе, тем временем поднял с пола мешок и, как бы изготовился выходить, но вдруг остановил взгляд на Варваре, схватил её за руку и стал вытаскивать из купе.

– Пойдём, – сказал он хрипло, – порадуемся жизни…

Это было уже слишком… Крестьянский сын Леонтий вдруг озверел – бандитская рожа посягнула на его смысл жизни, на его самую главную ценность, на его любовь!

А он был крепкий парень – Леонтий Звонарёв. И, не говоря ни слова, фамилии, как говорится, не спрашивая, он сильно врезал по бандитской роже. Однако же удар пришелся немного вскользь оттого, что вагон в тот момент сильно качнуло. Но левая рука осталась в положении «на изготовку», и он через несколько секунд хорошо добавил левой своей рукой по бандитскому черепу. Потом добавил еще. Бандюган вывалился за дверь в коридор и остался там лежать, пока его не оттащили сообщники.

Другие бандиты, орудовавшие в поезде, не шибко-то стали воевать с Леонтием. Нападая на людей, они всегда боковым зрением остро контролируют обстановку, и в опасных ситуациях быстро покидают места драк. Тут произошло то же самое. Однако, урки всё же предприняли неожиданную атаку на купе: трое бандитов, уже отступая, вдруг резко рванулись вперёд, к двери, но им загородили путь пассажиры, осознавшие, что зэки не всесильны. В ход пошли кулаки, острые женские ногти и всё, что попало под руки: чашки, стаканы, половые тряпки… И еще одно женское оружие было пущено в ход – пронзительный визг, который подхватил весь вагон. И уголовники ретировались. Их тумаками и громкими женскими криками провожали всех остальных бандитов. Таким образом, проявленной решимостью Леонтий Звонарёв спас от бандитского разграбления весь вагон. Но, главное, что ему удалось совершить: спасти от притязаний уголовника любимого человека – юную свою жёнушку.

Они доехали на поезде до Архангельска, затем по Онежскому тракту на перекладных лошадках добрались до Пертоминска. Потом за небольшие денежки местный рыбак на карбаске довез их до противоположного берега Унской губы, показал направление, куда следовало шагать. А там уже и родная Кислуха! Место, где живут родители Леонтия!

Этот волнующий момент он ждал много-много лет. И вот он пришёл к нему, желанный, этот миг! Хозяин карбаска указал тропинку, по которой нужно было шагать до посёлка. Леонтий крепко взял в свою ладонь тёплую ладонь Вареньки, и они пошли.

И, вправду, не столь уж много довелось им прошагать, как сосновый лес стал расступаться, потом распахнулся совсем, и раскрылся перед ними большой посёлок со многими крепкими, из толстых брёвен, домами и добротными крышами. Сомнений у молодых людей больше не возникло: это и есть та самая Кислуха! Других посёлков в округе просто не было.

В конце дорожки, перед входом в людские жилища сидел на пенёчке какой-то мужичок. Тихо сидел и смотрел на дорожку, по которой они пришли.

Что-то очень родное проявилось в его фигуре… Леонтий узнал его… И спросил:

– Вас ведь зовут Спиридон Яковлевич, не так ли?

А тот внимательно вгляделся в него, приподнялся с пенёчка и вдруг ноги его подогнулись, он с трудом сделал маленький шаг вперёд и присел на песок, на котором стоял:

– Лёнюшка, это ты? – спросил.

– Я, папа, я.

И они обнялись и, сидя на песке, зарыдали оба. К ним присоединилась Варвара. И в полутьме зазвучали голоса:

– Как же ты узнал-то меня, отец? Ведь не виделись ни разу.

– Как, да как… Да по духу по родному, дух-то наш семейный никуда не делся ведь! Ты ведь родня мне, сыночек мой! А голосок-то твой, голосок-то! И батя мой звучит в нем, и дедушко… Да и я, грешный, тоже, наверно, имеюсь там, хошь и не различаю ничево.

Спиридон Яковлевич сидел на песочке, обняв одной рукой сына за плечи, другой размахивал и размазывал по лицу слёзы. Его распирала радость.

На другой день Спиридон Яковлевич с самого утра повел сына в колхозную контору. Там, в кабинете председателя колхоза он собрал всех, кто был сегодня в правлении, усадил людей на стулья и зачитал привезённый гостями из Москвы документ:

«Приказ Министра внутренних дел Союза ССР

Содержание:

№ 00976. Об отмене особого режима и о снятии ограничений с бывших кулаков, расселённых в Архангельской области

№00976 14 августа 1948 года город Москва.

В соответствии с постановлением Совета Министров СССР №2960 от 10 августа 1948 года –

Приказываю

Начальнику УМВД по Архангельской области полковнику Быкову:

а) отменить особый режим и снять ограничения с бывших кулаков, расселённых в Архангельской области, и выдать им паспорта на общих основаниях;

б) передать УМГБ по Архангельской области все необходимые документы по бывшим кулакам.

Начальнику отдела спецпоселений МВД СССР полковнику Шияну проследить за выполнением настоящего приказа

Об исполнении доложить МВД СССР к 1 октября 1948 года

Зам. Министра внутренних дел Союза ССР

Генерал-полковник И. Серов.

Текст её, лаконичный и точный, произвел впечатление разорвавшегося снаряда. Он мгновенно был размножен, разошелся по тетрадкам, листикам и листочкам, по книжкам, на которых между печатных строк втиснуты были строки правительственного постановления. Люди, тысячу раз обманутые всяческими слухами, сарафанной почтой, огрызками подслушанных разговоров прочитали настоящий текст сталинского указания и наконец поверили в его реальность.

Странно было видеть народную реакцию на этот долгожданный документ. Большинство радовалось. Глубоко и искренно. Многие плакали от счастья, которого так долго ждали.

А многие, ставшие теперь свободными гражданами, не знали, что теперь делать? Куда ехать? Ведь дороги, которые остались позади, надо теперь как-то распутывать, а как распутаешь их, если в оставленных деревнях, станицах и хуторах уже нет твоего дома, там живут люди, предавшие тебя, способствовавшие твоему раскулачиванию, в тайне надеющиеся, что ты сгинешь в северных болотах и никогда не вернёшься домой.

Всякое было у людей на душе. Но в целом народ был рад, что все-таки наступили времена добрых перемен.

Получилось так, что именно Леонтий и Варвара первыми привезли очень важный для Кислухи документ, и люди всё подходили к ним и подходили, и благодарили за доброе дело, которое они совершили.

И все опять плакали. Но это были совсем другие слёзы, это были слёзы радости.

Супруги Леонтий и Варвара сидели на берегу Мураканского озера. Вечерело. Они смотрели, как вечернее солнце медленно-медленно прошлось по кончикам стоящих на другом озёрном краю высоких ёлок, потом, катясь к самому краю, высветило просветы между ними, и вот застряло в густоте стволов толстых сосен. Оттуда, из их тени, солнышку уже не хватило сил выбраться и приподняться над горизонтом, и оно потихоньку скатилось вниз по стволам деревьев и спряталось в тех местах, где основания лесин сливаются с тёмными лесными пригорками, отчего вершинки тех пригорков окрасились в золотистый цвет.

Где-то, в тени чернеющего вдали леса крякали полусонные утки. Древний Муракан засыпал.

– Хорошо –то как, – сказала Варя, и положила голову на плечо мужа.