АМАРИКЕ САРДАР: писатель, сумевший выразить душу своего народа

Курдский писатель, заслуженный журналист, переводчик, литературный критик, публицист и общественный деятель. Амарике Сардар – член Союза журналистов Армении и Союза писателей Армении. Также являлся членом международного клуба PEN Kurd. В 1986 г. был удостоен почетного звания Заслуженный журналист Армянской ССР. С 1992 года – председатель правления Совета курдской интеллигенции Армении.

А. Сардар – автор сотен статей о курдской литературе и культуре, которые были опубликованы в курдской, армянской и русской периодической печати.

Амарике Сардар издал 12 сборников своих рассказов и повестей. Из них восемь изданы на курдском языке: «Рука матери» (1974), «Было уже поздно» (1979), «Голос сердца» (1985), «Наша деревня» (2006), «Жажда жизни» (2008), «Избранное» (2011), «Кашкул» (2013), «Тоска» (2014), а три – на русском языке. Это сборники «Свадьбу сыграли дважды» (2005), «До каких пор?» (2007) и «В ту ночь…» (2013) и представляют собой перевод ряда произведений писателя. 12-м сборником Амарике Сардара стала книга для детей «Em çûne aş» («Мы пошли на мельницу», 2014), изданная на 2-х языках: курдском и русском. Авторами перевода рассказов и повестей из первого сборника являются дочери А. Сардара – Лейла, Нуре и Заре Сардаряны, а второго и третьего, а также книги для детей – Нуре Сардарян.

Рассказы А. Сардара включены в учебники курдского языка, в сборники курдской поэзии и прозы «Новая весна», переведены на армянский, русский, французский, арабский, персидский и турецкий языки. О нем писала пресса Армении, России, Франции, Турции, Ирана, Ирака.

В августе 2009 года Международный Биографический центр (Кембридж, Англия) присвоил А. Сардару звание «Ведущий профессионал мира – 2009», и он первый из курдов, кто удостоился такого почетного международного звания.

Основная тема его произведений – это жизнь деревни, представленная читателю во всех красках, со всеми ее буднями, радостями и печалями. Образ матери занимает ведущее место в творчестве А. Сардара. Очень тепло и душевно пишет А.Сардар о матери, о ее заботе и мужестве, о нелегкой ее судьбе, и этот образ со всеми его атрибутами очень живо встает перед глазами читателя.

Произведения А.Сардара понравились и были высоко оценены не только курдскими, но и русскоязычными читателями.

МЫ ПОШЛИ НА МЕЛЬНИЦУ…

Великая Отечественная война закончилась совсем недавно. Раны, нанесенные ею, еще не затянулись. Наша семья тоже познала всю горечь этого бедствия: мой папа ушел на фронт и не вернулся, а дядя пока еще служил в армии. Единственным «мужчиной» в доме был я, которому едва исполнилось десять лет.

У нас закончилась мука. Однажды наш сосед – Акое Халыт, который был колхозным бригадиром, собрался на мельницу. Мама отправила меня вместе с ним смолоть мешок нашей пшеницы.

Дело было летом, пора сенокоса еще не началась. Мельница, куда мы направлялись, находилась в райцентре Спитаке. Дядя Ако послал меня за бычками:

– Возьмешь Ладо и Коло. Это бычки резвые, и мы управимся быстро.

– Но дядя Ако, они ведь не прирученные?..

– Ничего, самое главное – они резвые и легконогие, мы не задержимся, одним махом туда и обратно.

Разве я посмел бы его ослушаться? Правда, в прошлом году я погонял волов в упряжке, вспахивая колхозное поле, и знал, какие эти оба бычка бесноватые и непослушные, но я не мог ему перечить, тем более с самого начала: иначе он просто не взял бы меня с собой, и наша пшеница так и осталась бы немолотой.

Одним словом, я выбрал из стада этих бычков, пригнал, мы с дядей Ако запрягли их, сели в телегу и направились в Спитак. Как только мы выехали из деревни, оба бычка тут же рванули вперед. Ну, а я вам скажу, что весь путь от нашей деревни до Спитака очень извилистый да еще идет по резкому спуску. И представьте себе, бычки несутся по этой дороге, а дядя Ако что только ни делает, как только ни упрашивает, ни успокаивает их, но все без толку – они мчатся и не думают останавливаться. Еще немного, и телега съехала бы с дороги и полетела в Спитакское ущелье. Видя, что другого выхода нет, дядя Ако с его-то немалым весом резво соскочил с телеги, побежал вперед, встал на пути бычков и еле остановил нашу повозку. Потом накинул на животных упряжку, поручил мне сесть на возницы, а сам пошел вперед и повел бычков за собой. Идет и то и дело похлопывает их палочкой по морде, чтобы те шли спокойно и ничего не учудили ни с нами, ни с телегой.

– Ну же, Ладо-джан… Ну же, Коло джан, – приговаривал дядя Ако и тянул за упряжку. – Эти негодники всю душу мне вымотали. А все ты виноват, – сказал вдруг он, повернувшись ко мне. – Мало ли что я сказал, чтобы ты привел именно этих паршивцев! Ты не мог выбрать нормальных, спокойных волов?

Я никак не мог взять в толк, в чем именно моя вина: в том, что я его послушался, или в том, что не послушался? И если я виноват в том, что его послушался, то что было бы со мной, если бы я сделал все по-своему?

Если честно, положение дяди Ако и вправду было незавидным. Стояла невыносимая жара, он весь вспотел, и, сам уже не молодой, он теперь так легко и проворно вышагивал впереди телеги, словно двадцатилетний парень.

Кое-как, с большим трудом мы добрались до деревни Лернанск, что недалеко от Спитака. Там время сенокоса уже началось, поля вокруг дорог были скошены, но неубранные снопы все еще валялись на земле. Дядя Ако, увидев это, остановил телегу и негромко сказал мне:

– Иди-ка встань на мое место, а я пойду принесу немного скошенного сена. С утра мы в дороге, а эти животные ничего не ели.

Я спустился с телеги и встал перед бычками, а он пошел и принес пару охапок сена, положил их на наши мешки с пшеницей и накинул сверху свою старую телогрейку.

Мы тронулись в путь. Я оглянулся и увидел, что его телогрейка подскакивает на каждой рытвине и вот-вот упадет.

– Дядя Ако, дорогая неровная, телега подскакивает, и твоя телогрейка может упасть. Давай я положу ее между мешками или сяду на нее, а то упадет, – сказал я ему.

Но он меня не послушался.

– Ничего не будет, не упадет. Пусть будет на сене, не надо, чтобы его увидели.

Дядя Ако снова пошел вперед, повел за собой животных, и мы, пройдя через всю деревню, вышли из нее и постепенно стали приближаться к Спитаку. Время близилось к вечеру. Наши бычки, видно, устали и уже не доставляли нам столько хлопот, как раньше. Нам нужно было пройти через весь Спитак, а дальше начинались сады, где и была та самая мельница. Когда мы дошли до центра Спитака, дядя Ако вдруг повернулся ко мне и сказал:

– А ну-ка посмотри, как там моя телогрейка: на месте или нет?

Я оглянулся назад – телогрейки нет…

– Да разрушит Бог твой дом! – разразился проклятиями взбешенный дядя Ако. – Ты привел этих двух окаянных быков на наши головы, да еще и телогрейку мою потерял! Я же сказал тебе: будь внимателен, смотри, чтобы с ней ничего не случилось… Что ты за человек, а? Да разве так можно! Давай, спускайся и иди сюда, держи их, а я вернусь и поищу, может, и найду ее… Боже мой, какая была телогрейка, какая телогрейка! Такую днем с огнем не сыщешь…

Действительно второй такой телогрейки было не сыскать: стоило бы потянуть ее за одну только нить, и на тебе – готовые лохмотья. И потом – я так и не понял, почему именно я «потерял» его телогрейку.
Я сошел с телеги, встал перед бычками, а дядя Ако ринулся на поиски. Через некоторое время он вернулся с пустыми руками, и, глядя на его лицо, нетрудно было представить, как выглядит грозовая туча. Не сказав ни единого слова, он взял из моих рук упряжку и, не дожидаясь, пока я сяду в телегу, двинулся в путь.

Когда мы выезжали из нашей деревни, было ранее утро, а теперь уже стоял поздний вечер. За все время пути мы ни разу не напоили наших бычков, и они плелись уставшие и измученные. Мы были совсем близко от мельницы, как заметили речку, текущую вдоль дороги. Я был в телеге, а дядя Ако впереди, как вдруг животные, завидев воду, изо всех сил рванули к ней. Я еле успел спрыгнуть с телеги, и в следующую же секунду она вместе с нашими мешками с пшеницей оказалась опрокинутой в воду. Деревянный хомут, надетый на бычков, перекрутился так, что животные стали задыхаться. Люди, стоявшие у мельницы, увидев все это, кинулись нам на помощь. Первым делом распилили хомут и освободили животных, а потом кое-как вытащили из воды мешки с пшеницей и с большим трудом выпрямили телегу. Так, с промокшими насквозь мешками пшеницы, мы наконец добрались до мельницы.

Хорошо, что на дворе стояло лето и дни были жаркие. На следующий день мы взяли у мельника циновку, а из соседних домов несколько одеял, рассыпали на них нашу пшеницу, и через два дня наш хлеб хорошо просох.

К вечеру подошла наша очередь, и дядя Ако сперва загрузил для помолки свою пшеницу. Мне же поручил никуда не отлучаться:

– Сиди тут и следи за мукой, – сказал он. – Как только ее станет много, отгреби ее в сторону. Когда наберется достаточно, возьми мешок, открой его и ковшиком аккуратно ссыпь в мешок, пока я не вернусь. Я пойду провожать твою тетю Порсор и скоро вернусь.

«Моей тетей» Порсор же была его теща. В тот день она должна была добраться из нашей деревни до железнодорожной станции в Спитаке, сесть там на поезд и уехать в Тбилиси.

Ну, не скажешь же на это «нет». Он ушел, мельник тоже, и я остался один. Мельница работала исправно: мука знай себе сыпалась, а я время от времени сгребал ее в сторону. Пару раз я наполнил мешки, но ни его, ни мельника все не было и не было. Мельница равномерно стучит, работает, а я сижу рядом. Сколько я так просидел, не знаю – часов у меня не было, да и откуда им было взяться? Уже и ночь на дворе, а мельница, не переставая, работает и работает. Под этот равномерный стук я, совсем еще ребенок, уставший и сонный, сам не заметил, как уснул. Ну, уже не знаю, как долго проработала мельница и сколько набралось муки, только проснулся я от диких воплей дяди Ако и мельника.

– Да разрушит Бог твой дом так же, как ты разрушил мой дом и сгубил весь мой хлеб!.. Ведь я тебе сказал, будь внимателен, пока я не вернусь! Ну, разве так можно?!..

Случилось и правда что-то ужасное: я заснул, а мука, все прибывая и прибывая, стала заполнять все пространство и достигла до уровня жерновов. Те начали плохо работать и вместо перемолотой муки стали выталкивать слегка раздробленные пшеничные зерна.

Одним словом, мне влетело как следует. Ту пшеницу, которая была перемолота плохо, собрали и отложили в сторону.

Мельник приподнял жернова, очистил их и наточил. Ему помогал дядя Ако, и оба страшно намучились. Дядя Ако то вытирал пот, который градом катился по его лицу, то бросал на меня гневные взгляды.

В конце концов жернова наладили. Ту плохо смолотую пшеницу загрузили снова, и мельница с шумом заработала. Дядя Ако присел рядом.

– Слишком сильно наточили, все равно плохо мелет, – сказал он с досадой. – Да не разрушит Бог твой дом, что ты наделал, а? Как мне детей кормить? И ты потом скажешь про себя, мол, я мужчина. Если ты не мог нормально один мешок муки смолоть, как завтра-послезавтра будешь смотреть семью?

Он все бурчал, ворчал, а я молчал, не смея что-либо возразить. И так длилось до тех пор, пока вся его пшеница не была перемолота. Муки оказалось больше, чем мешков, в которых мы привезли пшеницу. Пришлось всыпать этот остаток в другой мешок – из белой ткани, который был прихвачен нами всякий случай. Мы наполнили его доверху, крепко завязали и положили рядом с остальными мешками.

На следующее утро настала моя очередь. Дядя Ако загрузил для помола мою пшеницу, запустил мельницу и сказал мне:

– Сегодня поведи бычков пастись на другой склон, а то здесь, вокруг мельницы, уже ничего не осталось. Давай, вставай, иди, а я за это время перемелю твою пшеницу. Как закончу, позову тебя, мы соберемся и поедем.

Я так и сделал: погнал бычков подальше от мельницы и, перейдя железную дорогу, направил их в сторону склона напротив. Мои бычки спокойно себе паслись, а я присел на камень и смотрел на раскинувшееся недалеко живописное ущелье. Внезапно раздался громкий гудок поезда, выезжающего из тоннеля со стороны Ленинакана. Я вам скажу, что домашняя скотина нашей деревни еще не привыкла к звукам, которые издают поезда и автомобили. И поэтому, услышав этот шум, мои бычки сначала в панике заметались, потом стрелой кинулись вниз по склону, добежали до железнодорожных путей и прямо по ним понеслись вперед, в сторону станции. Мне ничего больше не оставалось, как кинуться вслед за ними. А поезд все гудел и гудел… Видно, машинист еще издалека заметил, что бычки бегут вдоль рельсов, и поэтому давал сигналы, надеясь, что они свернут в сторону и дорога освободится. Но чем ближе слышался гудок поезда, тем быстрее неслись животные, а за ними я… (Мне просто повезло, что поезд был от нас еще довольно далеко и уже приближался к станции. Он постепенно сбавлял скорость, и если бы не это, то вряд ли я и мои бычки так просто от него отделались). Хорошо, что поблизости оказалось несколько человек, которые, видя все это, кинулись наперерез бычкам и заставили их выйти с железной дороги. В ту же минуту поезд с ревом промчался мимо нас. Пот лился с меня градом, я запыхался, но что еще мне оставалось делать – не терять же эту пару, которую доверили мне?

Но мои бычки и не думали успокаиваться: на этот раз они принялись бежать по той дороге, которая вела к центру Спитака. Бегут резво, бойко, а я, потерявшийся в поту, продолжаю бежать за ними.

Короче говоря, кое-как, с большим трудом, при помощи добрых людей мне удалось вернуть бычков к мельнице. К тому времени дядя Ако уже смолол мою пшеницу, ссыпал муку в мешок, плотно его завязал и, ни о чем не догадываясь, терпеливо ждал меня. Мы нагрузили нашу телегу, запрягли бычков и пустились в обратный путь. И снова дядя Ако шел впереди, и так до тех пор, пока мы не вышли из Спитака. Оттуда дорога уже поднималась наверх, и теперь бычки с большим трудом тянули нашу повозку. Дядя Ако смог наконец-таки прийти и сесть рядом со мной, и так мы доехали до Спитакского перевала. На самой его вершине дядя Ако вдруг остановил телегу и среди мешков с мукой стал что-то искать.

– Что ты ищешь, дядя Ако? – спросил я.

– Я смотрю, мы взяли с собой тот белый мешок, куда я всыпал всю оставшуюся мою муку, или нет, – ответил он.

Как ни искал дядя Ако белый мешок в нашей телеге, так ничего и не нашел. Видно, во время погрузки мы забыли про него и оставили там, на мельнице.

Ну, куда нам было возвращаться обратно? Мы направили нашу телегу дальше и наконец доехали до нашей деревни.

После этого дядя Ако частенько вспоминал ту нашу поездку и каждый раз, широко улыбаясь, говорил мне:
– Клянусь, ты не тот мужчина, которого нужно отправлять на мельницу.

Художник Ариф Севинч

СВАДЬБУ СЫГРАЛИ ДВАЖДЫ

В деревне играли свадьбу Вакиля. Дом был полон гостей, друзей и родственников. Весело и призывно звучал даф*. Женщины и молодые снохи, одетые в нарядные яркие национальные платья, танцевали в говянде. Дети сновали повсюду, путались под ногами, мешая взрослым, играли и веселились. Посреди двора был накрыт стол с фруктами, орехами и выпивкой, за ним сидели мужчины, пили за здоровье молодых и иногда поглядывали на танцующих.

Невесту к этому времени уже привезли, но пока еще не вывели во двор, и она сидела дома в окружении молодых девушек. Чуть позже сардауати* вывел новобрачную к гостям, чтобы она танцевала вместе со всеми. Он подошел к музыкантам, положил полтинник под шапку дафчи*, лихо подправил усы и гордой походкой направился к мужчинам, сидящим за столом.

— Сардауати, почему ты не поднял хели* невесты, чтобы все ее увидели? – спросил один из сидящих.

— Я специально так сделал, — ответил сардауати. – Ты думаешь, я мог такое забыть? Еще никто не мог меня упрекнуть в незнании обычаев. Да, я должен был поднять хели, но не сделал этого. И знаешь, почему? Ты молодой, не понимаешь многих вещей. Если бы я сейчас открыл лицо невесты, все стали бы на нее смотреть, и она смутилась бы. Стала бы путать движения танца и сбила весь ритм. Пусть немного потанцует, успокоится, тогда можно и хели поднять. А там смотрите на нее сколько угодно, благо, она красавица, ни одного изъяна не найдете.

Сардауати не о чем было беспокоиться: невеста танцевала безупречно. Она была среднего роста, лицо ее скрывало красное покрывало, голова была опущена. Говянд еще не описал полный круг, когда сардауати встал из-за стола, подошел к невесте, подвязал концы хели, завязал в один конец деньги и поднял его. Ее лицо было круглым, брови тонкими и черными как смоль, ресницы длинными, губы алыми. Щеки ее зарделись румянцем от смущения, от сознания того, что все в эту минуту смотрят на нее. Карафил* в носу лишь подчеркивал красоту невесты. Пряди волос у висков вились локонами, рот был маленьким, носик тонким и немного заостренным, лоб чистым, а тень от бардженика* падала на глаза. Камни на кольцах и браслетах сверкали на солнце, перламутр переливался и блестел, словно снег на вершинах гор, серьги в ушах и полы ее платья плавно покачивались в такт танцу. Глаза ее были опущены, и только когда золовка, танцующая рядом, сбивалась с ритма, она слегка поворачивала голову в ее сторону, словно подсказывала ей, что та ошиблась.

— Красавица!..

— Клянусь, нет ей равных!..

— Девушка достойна Вакиля!..

Голоса восхищения слышались отовсюду. Свекор – Ахмед – подошел и поцеловал невестку, а свекровь – Нане – вышла из дома с половником в руках* и в танце приветствовала молодую сноху.

— Что же ты перед Ахмедом так не танцуешь, Нане? – послышался чей-то насмешливый голос.

Из-за громкой музыки Нане не расслышала его, а Ахмед на радостях подошел к жене, только хотел было обнять ее и поцеловать, но Нане уклонилась и замахнулась на него половником. Ахмед еле увернулся, и Нане промахнулась. Народ прыснул со смеху. Ахмед, танцуя, стал снова приближаться к жене, но та отбежала и издалека погрозила ему половником.

— Нане нагнала страху на Ахмеда, — кто-то пошутил из толпы, и теперь уже все смеялись во весь голос. Музыканты подошли ближе и стали играть веселей и призывней, словно подзадоривали Ахмеда. И тут он, лихо отплясывая, выхватил половник из рук жены и снова попытался обнять ее при всех, но Нане побежала к дому. Ахмед на радость гостям припустил за ней, но она уже забежала внутрь. Хохот во дворе стоял оглушительный.

— Ты даже с женой своей справиться не можешь, да продлятся твои дни, — хохотал сардауати.

— Ну, да, — угрюмо ворчал Ахмед. – Если у меня такой сардауати, что же тогда мне сказать…

Веселье текло рекой, все радовались, смеялись, шутили, и иногда был слышен голос дафчи: «Браво!.. Браво!..»

Стояла поздняя весна, погода была теплой и чудесной. Дул легкий ветерок, а на небе не было ни облачка. День близился к концу, тень от гор постепенно удлинялась, солнце садилось за горизонт. Говянд продолжал господствовать во дворе, размеренно и чинно двигаясь по кругу.

— А где мой Вакиль, почему его не видно? – спросил у Ахмеда сардауати.

— Он на машине поехал за друзьями. Скоро должен подъехать, не знаю, почему он задерживается, — ответил Ахмед.- Ну, ничего, молодежь, может, где-то задержались.

— А столы уже накрывать? – спросил сардауати.

— А не рано ли?

— Да нет, как раз вовремя и поспеем.

— Ну, раз так, пойду скажу женщинам, пусть накрывают, — с этими словами Ахмед взял под руку сардауати, и они пошли к дому. – Пока все приготовят, пройдет много времени. Ты, пожалуйста, следи, чтобы музыка не умолкала. Пусть молодежь вдоволь повеселится, натанцуется. Пусть свадьба Вакиля будет веселой и радостной, он же у меня младшенький. Дай бог тебе здоровья, ты все сделал так, как я хотел, спасибо тебе.

Разговаривая, они дошли до той комнаты, где накрывали столы. Постояли там, посмотрели, дали некоторые распоряжения домочадцам. А во дворе свадьба шла полным ходом, говянд звал за собой и становился все длинней.

Спустя некоторое время столы были накрыты. Мужчин позвали в дом, а музыканты остались во дворе. Молодежь не шла в дом, всем хотелось танцевать. Мелодии то и дело сменялись одна за другой. От звуков дафа и зурны молодая кровь бурлила, играла, и парни и девчонки с упоением плясали.

Еще через некоторое время в дом позвали музыкантов. Их посадили на специальное место, где они могли и угощаться, и играть.

В большой комнате собралось столько народу, что яблоку негде было упасть. Как того требовал обычай, мужчины сидели отдельно. Женщин в той комнате не было. Как только гости расселись по своим местам, сардауати встал и произнес тост за здравие Севека, предлагая назначить его тамадой. Севек поблагодарил гостей и в свою очередь назначил помощников себе за каждым столом и еще отдельного помощника, который бы занимался музыкантами. После этого он наполнил бокал и встал, призывая к вниманию:

— Уважаемые гости! – начал он. – Ничто в этом мире не происходит без причины. И поводом к сегодняшнему нашему веселью послужила эта свадьба двух роз, двух несравненных цветков. Давайте же поднимем бокалы за то, чтобы они цвели всю жизнь и были счастливы! А отвечать за обоих будет Вакиль*, – с этими словами он выпил свой бокал до дна, достал червонец и послал музыкантам. – Сыграйте в честь молодых какую-нибудь веселую песню!

Зазвучала музыка, и пиршество началось. Гости пили за счастье молодых, желали здоровья тамаде, мужчины наперебой совали деньги музыкантам, заказывая любимые мелодии. Дафчи сбился со счета, объявляя, кто сколько денег дал и какую песню заказывал. Певцы исполняли желание каждого гостя, чтобы ни один из них не остался бы недовольным. Все это длилось довольно долго, пока тамада не попросил музыкантов остановиться.

— Где же Вакиль, Ахмед? — спросил тамада. — Пусть жених выйдет к гостям.

Ахмед стоял у дверей, прислонившись к стене. Услышав тамаду, он сделал несколько шагов вперед и сказал:

— Вы уж извините нас, гости дорогие, видит Бог, Вакиль давно уже уехал за товарищами, но до сих пор не вернулся.

— Ничего-ничего, ты отец, ты и будешь за сына ответ держать, — сказал Севек.

Так и сделали. Ахмед от имени сына произнес тост, поблагодарил гостей, и свадьба продолжилась. После нескольких тостов тамада вновь поднялся, постучал вилкой по стакану и призвал к вниманию:

— Дорогие гости, мы все собрались сегодня здесь, чтобы отпраздновать свадьбу молодых. И каждый из нас принес что-то в подарок новой семье. Так давайте же сейчас вручим наши подарки, а потом будем веселиться до утра, время у нас есть.

Все присутствующие с ним согласились, тут же назначили одного, чтобы он записывал, кто что принес, и к нему тотчас же потянулись гости с конвертами и подарками. Когда с этим было покончено, гости встали из-за стола и вышли во двор, чтобы женщины смогли поменять тарелки и обновить угощение. Когда спустя некоторое время все вернулись в комнату, тамада вновь обратился к гостям:

— Времени у нас много. Каждый из вас может показать свое умение – спеть что-нибудь или рассказать смешное. Не стесняйтесь. Порадуемся все вместе.

— Может, начнем с тебя? – раздался голос гостя, сидящего с краю.

— А ты что, сомневаешься в моих способностях? Уж все-то знают, какой я талантливый. Таких, как я, нет! – подбоченившись, сказал тамада, и все дружно засмеялись.

Так с шутками и пересмешками гости продолжали веселиться, при этом не забывая об обычаях и традициях. Когда кто-то хотел выпить за чье-либо здоровье, то, согласно устоявшимся традициям, сначала обязательно спрашивал на это позволения у тамады, и пока не получал его одобрения, не поднимал свой бокал. Так было заведено издавна, и стар и млад строго соблюдали этот негласный закон. А тамадой назначали такого человека, кто пользовался большим уважением среди гостей. Поэтому на свадьбах почти не было конфликтов, драк и ссор, потому что никто никого не задирал, не оскорблял и даже слова грубого не говорил – никто не позволял себе этого.

В тех краях было принято, что свадьба гуляла до утра. А утром хозяин готовил свадебный шашлык, накрывал во дворе стол, угощал гостей, и только потом все расходились и разъезжались по домам. А пока гости ели-пили, танцевали, веселились, столы постоянно обновлялись и ломились от угощения.

Ахмед по-прежнему ухаживал за гостями, не садясь ни на минутку. Думал: «Пусть не говорят, что мне нужен был только топаи*, мол, как только собрал, так сразу про гостей и забыл». И сколько бы его тамада ни приглашал бы за стол, Ахмед с сыновьями отказывался:

— Ничего-ничего, сегодня мы обязаны ухаживать за нашими гостями, и нам это только в радость.

Он зорко следил за столом, и как только чего-то не хватало, сразу подзывал кого-нибудь из сыновей, и недостающее тут же оказывалось на столе. А когда пили за чье-нибудь здоровье, обязательно посылал деньги музыкантам, чтобы те сыграли зажигательную мелодию, а сам подтанцовывал в дальнем углу зала.

Веселье было в самом разгаре, когда к Ахмеду подошла старшая дочь и что-то сказала ему на ухо. Они поспешно вышли. Никто и не заметил отсутствия Ахмеда, хоть его и долго не было.

На дворе стояла глубокая ночь. Молодежь потихоньку расходилась по домам, а в большой комнате гостей стало меньше. Кое-кто молча уходил, но многие еще оставались. В это время Ахмед на полусогнутых ногах вошел в комнату. Если бы кто-нибудь присмотрелся к нему в тот момент, то заметил, что гнетущее чувство сковало его сердце. Не было былой радости на лице, глаза его были затуманены, а складки на лбу стали еще глубже. Но присутствующие были пьяны, и никто этой перемены не заметил.

— А, Ахмед, будь здоров! – увидев Ахмеда, воскликнул тамада. – Ты куда пропал? Не подумал, что оставляешь гостей одних?

Ахмед попытался улыбнуться, но ничего не вышло. С трудом подняв голову, он ответил:

— Вы уж простите меня, дело было срочное, не мог я не уйти.

— Нет уж, дорогой, нет тебе прощения. Мы решили оштрафовать тебя. Выбирай: или ты выпьешь вот эту кружку вина, — тамада поднял большую кружку, до краев наполненную вином, — или станцуешь. Одно из двух.

Тут поднялся мужчина, сидевший рядом с тамадой, повернулся к Ахмеду и сказал:

— С вечера Севек нас развлекает, измучался, бедный, а ты? Кто знает, чем ты занимался, когда оставил гостей? А?

Ахмед медленно поднял голову, посмотрел на него, потом опустил глаза и ничего не ответил.

— Мы все согласны с решением тамады, — послышался чей-то голос из глубины комнаты. Ахмед по-прежнему молчал.

— Тамада прав! – послышались пьяные голоса из разных концов комнаты. – Штрафной! Штрафной!

Все смотрели на Ахмеда. Он стоял, не поднимая головы и облокотясь об стену. Потом вдруг медленно шагнул вперед.

— Друзья! Сжальтесь надо мной! – с мольбой в голосе сказал Ахмед. — Я старый человек, устал, еле держусь на ногах, сил нет.

— А когда ты жену хотел при всех поцеловать, силы были? – съязвил тамада. – Нет, родной, наше решение твердое, мы тебя оштрафуем.

Ахмед тяжело вздохнул и ничего не ответил.

Тут послышался голос из-за стола, за которым сидели молодые парни:

— Нет, мы не согласны, чтобы дядя Ахмед пил вино. Пусть станцует!

— Правда, пусть станцует! – подхватили другие гости.

— Ну, если молодежь требует, ты должен уважить их. А если откажешься, придется пить вино, а пьяным, Бог знает, что натворишь, — под общий смех подтрунивал над Ахмедом Севек.

Бедный Ахмед стоял растерянный, исподлобья глядя на тамаду, и не знал, что же ему делать.

— Прошу вас, оставьте меня в покое, ну, не могу я танцевать, — умолял он гостей.

— Нет, сегодня твоя не пройдет, — тамада поднялся с места и с ноткой обиды в голосе обратился к Ахмеду. – Мы же здесь не на рынке, чтобы торговаться. Желание гостей закон. Ты хозяин сегодняшней свадьбы, и если ты не уважишь их, какой пример подашь остальным?

— Ну, не лежит сердце у меня… — вылетело у Ахмеда.

— Это еще почему? – спросил с удивлением тамада. – Слава Богу, сегодня свадьба твоего сына, и если твое сердце не захочет веселиться, то чье же захочет?

Надо сказать, что тамада вообще отличаются особой разговорчивостью. Севек тоже относился к их числу. Он за словом в карман не лез и в долгу ни перед кем не оставался. А Ахмед хорошо знал его характер.

Вдруг Ахмед резко поднял голову, словно отгоняя дурные мысли, и посмотрел на окружающих с вызовом.

— Я специально так говорил, хотел, чтобы вы отстали от меня. Но, смотрю, все бесполезно. Пусть будет по-вашему.

Гости захлопали и закричали:

— Молодец, Ахмед, молодец!

Тамада тут же достал деньги, отослал музыкантам с просьбой сыграть для Ахмеда веселую мелодию. Остальные поддержали его, и к музыкантам потянулись руки с деньгами.

Зазвучал даф, и заиграла зурна. Все расступились, и в центре комнаты образовался круг, чтобы Ахмед смог станцевать. Но Ахмед не спешил. Он по-прежнему стоял с опущенной головой. Зурна и даф играли уже больше минуты, но Ахмед не двигался. Он словно застыл. И вдруг он вскинул голову, оглядел отсутствующим взглядом гостей, словно только сейчас увидел их и услышал музыку, шагнул вперед, поднял руки и стал танцевать. Но это не был танец счастливого отца, женившего сына. Ахмед двигался механически, как во сне, и он сам не почувствовал, как неожиданно остановился. Музыканты поиграли еще какое-то время, потом музыка стихла. И только несколько пьяных гостей продолжали хлопать невпопад.

— А это для… — Ахмед не закончил, быстро повернулся и вышел из комнаты.

— Дай бог здоровья Ахмеду, — вставая со своего места, произнес тамада. – Какой танец! Но не знаю, чего он опять исчез? А не оштрафовать ли нам его за это опять?

— Ну, хватит! Что на тебя, старика, нашло? – кто-то упрекнул тамаду.

Зурначи наклонился к дафчи и прошептал ему на ухо:

— Почему у Ахмеда нет настроения?

— А я почем знаю? – дафчи пожал плечами. – Может, топаи не устраивает.

Дом, где были накрыты столы, находился довольно далеко от дома Ахмеда. Его старший сын давно жил отдельно от родителей, и это был его дом. Из-за свадьбы все вещи перенесли в дом отца, освободили комнаты, чтобы принять гостей. Поэтому домочадцы там появлялись редко. Лишь иногда кто-нибудь наведывался узнать, не нужно ли чего гостям. Вначале прибегали часто, но потом никого не стало видно. Только Ахмед с сыновьями продолжал следить за свадебным столом. А потом и сыновья пропали. Гости были пьяны и не обращали на это внимания. Им было все равно, никому и дело не было до того, почему сыновья Ахмеда не появляются, почему не видно ни одной женщины со стороны жениха. Думали, может, устали, прикорнули где-нибудь, отдыхают.

Тосты лились рекой, пили за здравие молодых и присутствующих. На улице уже светало, и гости стали выходить из дома. Запахло шашлыком. Во двор вынесли стол, поставили несколько бутылок водки, тарелки, закуску и стали ждать шашлыка, чтобы позавтракать, попрощаться с хозяевами и отправиться по домам.

Когда шашлык был готов, снова все гости собрались вокруг стола, наполнили рюмки и по предложению Севека выпили за Шамс*. Во дворе все стихло, все были поглощены едой. Когда все немного наелись, тамада произнес еще несколько тостов.

Ахмед стоял среди мужчин с опущенной головой. Он не приблизился к столу и даже не притронулся к еде.

Тамада поднял бокал.

— Друзья, — обратился он к гостям, — мы с честью провели сегодняшнюю свадьбу. Пусть молодые будут счастливы, пусть состарятся они на одной подушке. А у Ахмеда пусть всегда будет дом полная чаша, и всегда накрываются столы для таких радостных случаев. Уже утро. Все устали: и мы, и хозяева. Давайте выпьем на дорожку и разойдемся по домам.

Гости дружно поддержали его и выпили до дна.

— Ну, Ахмед, возьми рюмку, пожелай гостям счастливого пути, — тамада протянул рюмку Ахмеду. Но тот не двинулся с места. Он стоял как вкопанный, не поднимая глаз. Гости переглянулись, не понимая, в чем дело. Ахмед постоял так еще немного, потом взял рюмку из рук тамады. Руки его тряслись, и водка расплескалась.

— Дорогие гости, — хриплым голосом произнес Ахмед, — вы оказали честь моему дому своим присутствием. Я очень благодарен вам за ваше внимание, — казалось, что он задыхается, что ему не хватает воздуха, с таким трудом он выговаривал эти слова. – Но… эту рюмку… я хочу выпить… хочу выпить за… за упокой души…

Во дворе воцарилось гробовое молчание. Мужчины стояли, не шевелясь, только кто-то выронил от неожиданности рюмку, и она со звоном разбилась.

— Как за упокой души? – сказал тамада. – Ты что, с ума сошел?

— Да, за упокой души… — Ахмед запнулся, потом выдохнул с силой, — всех мертвых и моего сына Вакиля.

Эти слова раздались как гром среди ясного неба. Все остолбенели. Ахмед положил рюмку на стол, она опрокинулась, покатилась по столу, водка вылилась, и как слезы матери, потерявшей сына, сначала текла струей, потом медленно и горько капала на землю.

— Слушай, ты что, спятил? – тамада не мог поверить своим ушам. – Ну-ка, говори, что случилось, чего ты с утра пораньше глупости мелешь.

Ахмед стоял, не шевелясь, не в силах вымолвить ни слова. А вокруг стояли ошеломленные гости, отказываясь поверить в происходящее. Наконец Ахмед поднял голову и сдавленным голосом произнес:

— Вчера, после того, как привезли невесту, он сел на нашу проклятую машину и поехал за друзьями. По дороге случилась авария, машина перевернулась, и он погиб…

— Да разрушится твой дом! Что ты натворил! – послышался чей-то голос из толпы.

— Когда вы узнали об этом? – спросил тамада.

— Ночью привезли его тело… Поэтому я тогда запоздал… Не хотел, чтобы все узнали… Я не мог: я вас пригласил на свадьбу, а не на похороны…

— Валла, пусть разрушится твой дом! У тебя вместо сердца камень! Кто мог подумать: тело мертвого сына в доме, а он продолжает свадьбу, да еще танцует! Я в жизни такого не видел! – гневу тамады не было предела.

— Я не хотел, чтобы свадьба моего Вакиля угасла, — хриплым голосом сказал Ахмед. — Может, так Богу станет совестно.

— Да разве ж после этого Бог есть на небе?! Как он допустил такое? – подняв руки к небу, прокричал тамада.

Толпа свадебная превратилась в толпу похоронную и медленно двинулась к дому Ахмеда. Сам он шел впереди всех, и причитания его вылились в горестную песню отца, потерявшего сына, а шедшие за ним вторили ему и плакали. Мелодию зурны и дафа заменила скорбная траурная музыка.

Толпа постепенно дошла до дома Ахмеда. Страшная картина предстала перед их глазами: тело Вакиля, покрытое хели невесты, положили на обеденный стол, а сама невеста, одетая во все черное, стояла у изголовья. Слезы ее капали на подушку под его головой, на безмятежное лицо Вакиля, который, казалось, вовсе не умер, а спит мирным сном. Ахмед стоял у него в ногах и смотрел на сына, не в силах отвести взгляд. Ни одна слезинка не выкатилась из его глаз, только время от времени тяжелый стон вырывался у него из груди. Мать и сестры исцарапали себе лица, волосы их растрепались. Их горю не было предела.

— Валла, страшная беда, — тихо произнес какой-то старик, стоявший рядом с Ахмедом. — Никто, по-моему, такого еще не видел.

— Чтобы свадьба жениха превратилась в его похороны… — сказал другой.

— Горе мне, несчастному, — громко сказал Ахмед и с силой ударил себя по лицу. Стоявшие рядом мужчины удержали его.

По обычаям тех мест покойников хоронили только на 3-й день, и все эти три дня невеста ни на шаг не отходила от гроба. А дурные вести разносятся быстро. В народе говорят: «Глашатай смерти быстр». За эти три дня в доме Ахмеда перебывало много народу, одни приходили, другие уходили. Как повелось исстари, соседи забирали прибывших на похороны к себе домой на ночлег и помогали всем, чем могли, Ахмеду и его семье.

На третий день после полудня похоронная процессия отправилась на кладбище. Во время похорон Ахмед не отходил от сына, неотрывно смотрел на него, не плакал, только иногда бил себя по лицу и приговаривал:

— Сынок, ну кто ж видел такое: свадьбу превратить в поминки…

И старики, и молодежь не в силах были сдержать слез — все плакали навзрыд. На кладбище привезли невесту во всем черном, две женщины по обе стороны поддерживали ее. Ахмед, увидев ее, подошел и сказал:

— И за что тебя, молодую невесту, судьба оставила без жениха?

Она кинулась к свекру. Слезы ручьем текли по ее личику, намочив пиджак Ахмеда. И так стояли они, плача, — свекор и невестка.

Вакиля похоронили. Народ разошелся, а у могилы, по обычаю, остался только шейх, который передал душу Вакиля Даврешу Ард*, а потом ушел. Ахмед с сыновьями стоял у своего дома, принимая соболезнования от всех присутствующих.

Прошло несколько дней. Все угощение, припасенное на свадьбу, было использовано для поминок. Гости разъехались по домам. А невеста, в хейли, но в черном, осталась одна…

* * *

Молодая вдова, не успевшая побыть женой, не выходила из дома. Наравне со всеми она выполняла работу по дому, помогала свекрови. А у той язык не поворачивался назвать ее снохой, называла ее «дочкой». И Ахмед обращался с ней так ласково, словно она была ему родной дочерью. Молодая сноха платила им такой же любовью и заботой. Каждый вечер она приносила таз с теплой водой, разувала Ахмеда и мыла ему ноги. А перед сном готовила старикам постель, потеплее укрывала их и выключала свет. Только после этого она шла к себе в комнату и ложилась одна в холодную постель. Днем ей приходилось не так тяжело: работы по дому было много, некогда было отвлекаться. Но ночью, в одиночестве, тяжелые мысли не отпускали ее. Лицо Вакиля каждую ночь неотступно стояло перед глазами, в ушах слышался его смех… Слезы душили ее, и, натянув одеяло на голову, она горько плакала до самого рассвета. Наутро глаза ее были красными и опухшими. Домашние замечали все это, и от этого им было еще тяжелей. Сначала горе было огромным, затмевающим собой все, и ей ничего не оставалось, как терзать себя бессонными ночами. Но время – лучший доктор, и так бесконечно продолжаться не могло…

Прошел месяц. Рана в душе Ахмеда еще не затянулась, но он был человеком мудрым и с большим житейским опытом. Он не мог и не имел больше права распоряжаться судьбой молодой невестки. Поэтому как-то вечером он собрал всех домашних на семейный совет. Достал сигарету, зажег ее, пару раз затянулся, глубоко вздохнул и начал:

— У меня к вам есть серьезный разговор, — обратился он к родным. – Судьба разрушила мой дом, забрала моего сына, мою кровинку, — у него перехватило в горле, и он замолчал, не в силах продолжать. Помолчав пару минут, Ахмед вновь заговорил. – Теперь встал вопрос о нашей дочке. Я не хочу стоять на ее пути к счастью. Дочка, — он повернулся к невестке, — если ты хочешь, я дам знать твоему отцу, пусть приедет и заберет тебя…

Нане и дочери заплакали, сыновья опустили головы. Молодая невестка стояла рядом, закрыв руками лицо. Потом подошла к младшей золовке и что-то прошептала ей на ухо*.

— Папа, она не хочет уходить, — сказал та. – Она говорит, что никуда не уйдет из этого дома, что она считает себя вашей дочерью и что, видно, у нее судьба такая.

Ахмед ошеломленно смотрел на невестку. Та стояла, не поднимая глаз и не убирая рук с лица. Нане с дочерьми уже не плакали, сыновья молча переводили взгляд со снохи на отца, ожидая ответа Ахмеда. Ведь его слово в доме было законом.

— А вы что скажете? – Ахмед повернулся к сыновьям.

— Как ты скажешь, отец, так и будет, — ответил за всех старший сын, — мы с тобой будем согласны.

— Ну что ж, лао*, если ты не хочешь уходить, — Ахмед снова повернулся к невестке, — оставайся, будешь жить с нами, будешь нам еще одной дочерью. Считай, что это твой родительский дом, никакой разницы. Но у меня есть условие: как моя дочь, ты должна со мной разговаривать.

Невестка зацокала языком и закачала головой в знак протеста, но Ахмед был непреклонен.
— Нет, лао, я тебе разрешаю со всеми разговаривать. Ты уже не сноха нам, ты нам дочь и сестра, и когда-нибудь мы тебя как дочь и проводим из этого дома.

На этом разговор был окончен. С того дня никто не делал разницы между молодой снохой и остальными дочерьми. Со всеми она была ласкова и приветлива, со всеми разговаривала. Все соседи и близкие знали об этом и диву давались.

Как-то раз приехала в дом Ахмеда мать снохи проведать дочь. Она отвела ее в сторонку и сказала:

— Дочка, ну, что же нам дальше делать? Как так все оставить?

— Как что делать? – не поняла ее дочь.

— Как же ты будешь жить дальше? Ты же молодая, не будешь же век в девушках сидеть. – Мать смотрела на нее и ждала ответа. Дочь помолчала немного, потом ответила:

— Мама, я теперь член этой семьи и никуда отсюда не уйду. Мне здесь хорошо. И, пожалуйста, не поднимай этот вопрос больше, не береди мне рану, — она вытерла слезы. – Я останусь здесь.

— Ну, сама знаешь. Я не хотела, чтобы люди говорили, что ты сирота, что у тебя нет родных. Но раз ты сама так решила…

— Почему нет родных? – перебила ее дочь. – Слава богу, свекор за меня горло любому перегрызет, я за ним как за каменной стеной.

С того дня эти разговоры прекратились, и ни разу ее родители не напомнили об этом Ахмеду и его семье.

* * *

Прошел год. Постепенно домашние свыкались со своим горем и учились жить без Вакиля. Время понемногу залечивало раны.

Однажды в дом Ахмеда пришли несколько человек с предложением породниться.

— Мы пришли сосватать твою дочь, — сказали они, имея в виду сноху, потому что знали, что Ахмед никогда не называл ее снохой, только «дочкой».

Ахмеду парень понравился, и домашним тоже. Тогда Ахмед послал к невестке младшую дочь узнать, согласна ли она выйти замуж. Спустя некоторое время младшая дочь вернулась и сказала, что невестка сделает так, как считает нужным Ахмед.

Молодых обручили, а через несколько месяцев договорились сыграть свадьбу. Приданое у невесты было еще ее, ничего оттуда не использовали, Нане даже кое-что добавила. Они с Ахмедом хотели, чтобы невестка ушла из их дома без обиды, говорили: «Не нам она досталась, так пусть в жизни у нее все будет гладко».

С самого начала Ахмед предупредил сватов, чтобы они даже не сомневались, привозить музыкантов или нет*.

— Пусть приезжают и на дафе и зурне играют — я должен проводить свою дочь с веселой музыкой. Без дафа и зурны дочь не дам!

За день до свадьбы Ахмед позвал невестку и усадил рядом с собой. Неторопливо зажег сигарету и начал:

— Лао, я тебя позвал вот зачем, — он запнулся, помолчал немного, чтобы невестка не почувствовала, как разрывается его сердце. – Тебя завтра увезут. Счастливой дороги тебе и счастья. Но у меня к тебе есть только одна просьба: не забывай нас, пожалуйста…

Невестка заплакала и кинулась на шею Ахмеду. Он погладил ее по голове, и она, всхлипывая, прошептала:

— Бог свидетель, я к родителям не буду столько ездить, сколько к вам. Даже если ты меня выгонишь из дома пинками, все равно буду приходить.

Как Ахмед решил, так и сделали. Свадьба была веселой, с музыкой и танцами. А после того, как невесту забрали, рана Ахмеда и родных заныла с новой удвоенной силой. Нане плакала так горько, что, казалось, только сейчас оплакивала Вакиля.

Спустя несколько дней Ахмед с Нане поехали проведать невестку. А меньше чем через год они забрали ее домой погостить. И с того дня молодые не забывали стариков и постоянно приезжали навестить. Казалось, что это действительно их дочь с мужем приезжает повидаться с родителями. Для непосвященных, во всяком случае, это так и выглядело…

…Дважды играл даф у дверей Ахмеда. В первый раз приводили невесту в дом, а во второй – провожали…

______________________________

* даф – национальный музыкальный инструмент, барабан

* сардауати – руководитель свадьбы

* дафчи – музыкант, играющий на дафе

* хели – свадебное покрывало невесты красного цвета

* карафил – серьга, продеваемая в ноздрю

* бардженик – женское украшение из золотых или серебряных монет, одевающееся на лоб

* по обычаю, свекровь встречает молодую сноху у дверей с половником в руках, как бы передавая хозяйство молодой

* у курдов принято отвечать на тост благодарными словами. Отвечает тот, за кого пили, или в его отсутствие ближайший родственник

* топаи – подарки молодым на свадьбу, обычно деньги

* Шамс – в переводе с курдского означает «солнце». Шамс – верховное божество у курдов-езидов

* Давреше Ард — согласно верованиям езидов, это покровитель душ усопших по обычаю, невестка не разговаривает со свекром в знак уважения, а передает слова через родных

* лао – ласковое обращение старших к молодым

* по обычаям езидов, свадьба может быть отпразднована и без музыки, если кто-либо из близких умер и со дня смерти не прошел 1 год.