ФРАГМЕНТЫ НЕМЕЦКОЙ ЖИЗНИ

Окончание. Начало в прошом номере.

9.
Господин Шнайдер господином не всегда назывался. Еще недавно совсем звался он просто Шнайдером Вячеславом Борисовичем. Внезапное превращение в господина так сильно на него повлияло, что он еще в общежитии, где, пока не подыщут квартиру, живут эмигранты, в очередь с остальными мыть полы в коридорах наотрез отказался, равно как и от другой какой деятельности, не подобающей его новому статусу; даже общаться со своими соземцами бывшими стал через губу, не считаясь с тем даже, что они теперь тоже вроде бы господа и ему, Шнайдеру, таким образом, ровня.
Впрочем, довольно быстро внутреннего ощущения оказалось Шнайдеру недостаточно совершенно, и новоиспеченный барин начал настойчиво изыскивать средства внешнего воплощения своих притязаний, для чего стал одеваться хоть и на блошином рынке (фломаркте), но зато в одежду исключительно от лучших, знаменитейших фирм, купил себе хоть и старючий, потрепанный, но мерседес и так далее, и так далее.
Правда, очень скоро выяснилось, что и это не совсем то, что требовалось. Теперь ему сделалось крайне необходимым подтверждение окружающими его господинства, но именно это и оказалось задачей практически неразрешимой для безработного эмигранта, чьи амбиции многократно превышают трудолюбие, терпение и способности. Но ни на что не взирая, Шнайдер, с упорством, достойным лучшего применения, искал выход из ситуации, казалось бы, тупиковой, безнадежной, бесперспективной и… НАШЕЛ!

К тому времени, когда найденный теоретический выход смог воплотиться на практике, прошло, примерно, лет пять эмигрантской жизни. Именно через это время Шнайдер и смог купить (не в сезон, а потому и, по меркам немецким, не дорогую) путевку на крымский курорт. Он купил ее не как большинство отдыхающих на полуострове, а за валюту, получил номер люкс в очень простеньком пансионате, явился при всем блошином параде пред очи пансионатской обслуги и стал ждать почитания и подобострастия.

Обслуга эта была еще при старом, советском режиме воспитана и господином Шнайдером совершенно манкировала. Однако Шнайдер, у которого времени для осуществления плана было совсем, совсем мало, развил просто бешеную активность… и много чего за короткое время достиг. Вот только свежий сок перед завтраком ему подавать отказывались. Наотрез. Потому что его просто не было. Шнайдер же понимать ничего не желал, махал кулаками в кабинете директора, топал ногами перед шеф-поваром… и добился и этого. Наконец-то у него – одного единственного – утром стоял на столе апельсиновый свежий сок. Но, вот безобразие, теплый! «Ну теплый же! Должен! Холодный быть! Очень холодный! Со льдом!», – он чуть не растерзал несчастную официантку и пить сок не стал, демонстративно, не притронулся даже.
На следующее утро, только успел господин сесть за стол, из раздаточной показалась торжественная процессия: к его столику шли, разодетые в ресторанный пух и прах, три официантки цугом; каждая несла перед собой на подносе серебряном апельсиновый сок в высоком прозрачном стакане; подойдя к господскому столику, подавальщицы низко Вячеславу Борисовичу поклонились и… грохнули перед ним на стол три стакана… с кусками апельсинового льда, в который сок превратился в холодильнике за ночь. Вы бы слышали хохот, сотрясший стены столовой.

10
В общежитии изредка собирались мы небольшими компаниями – человек по шесть-семь – поужинать, поболтать, выпить по капельке. За спиной у всех был недавний совсем переезд: невероятная нервотрепка, бесконечные унижения, горькие расставания… Нам хотелось от всей этой переездной дряни как-то освободиться, расслабиться… Вот мы от стрессов недавнего времени посиделками этими пустопорожними и избавлялись.

Так мы однажды сидели, кутили, в сотый раз делились друг с другом приснопамятными впечатлениями… И вдруг Леночка – симпатичная маленькая толстушка среднего возраста – и говорит: «Ребята, мы что, здесь все и… умрем?»

У меня кусок в горле застрял… Смотрю, а все тоже притихли, друг на друга оглядываются. Секунды всего и висела напряженность печальная в воздухе, а потом в шутку как-то все обратили, растормошились, забалагурили – и кутеж дальше пошел. А во мне вопрос этот почему-то с тех пор засел и всплывает время от времени:

«Ребята, мы что, здесь все и… умрем?»

11
Они приехали из глухой казахстанской деревни – муж с женой и мальчик с синдромом Дауна. Муж в совхозе трактористом работал, а жена бухгалтером там же; и когда у них такой необычный, с азиатским разрезом глаз, ребенок родился, решил тракторист почему-то, что жена с председателем совхоза – казахом – ему изменила, со всеми вытекающими из этого для жены последствиями.
Доказательств неверности жениной не было, разумеется, никаких, но так мужика нелепое предположение проняло, что уже ничьи доводы на беднягу не действовали. Даже когда местный фельдшер ему объяснил, что ребенок родился у них, к сожалению, больной, неполноценный, и болезнь эта лечению сегодня не поддается, что в нормальную школу ходить никогда не будет, что долго с болезнью такой не живут и разрез глаз у ребенка – тоже от этой болезни, из-за чего она раньше «монголизм» называлась, даже тогда ревнивец-тракторист не поверил, решил, что председатель с фельдшером сговорились и хотят вокруг пальца его обвести. Но кое-что важное для себя он из беседы с медиком вынес: в школу ходить не надо, жить долго не будет. На основании этих сведений и принял решение дикое, невероятное просто: непонятно чьего ребенка (кому охота, чтоб в деревне над тобой насмехались) из дома больше не выпускать, в дом посторонних тоже не пускать никого, ничему пацана не учить, ждать, когда окочурится. Точка.

Когда эта семья эмигрировала из Казахстана в Германию, мальчик-даун совсем большой уже был – лет четырнадцати- пятнадцати. Разговаривать он не умел, мычал только. Ел руками. Вместо зубов изо рта черные пеньки торчали. На улице у него начиналась истерика, и он только в каком-нибудь замкнутом, не слишком освещенном пространстве успокаивался. На незнакомых людей, точно зверь, набрасывался, мог покусать, исцарапать. При виде машин впадал в ярость неописуемую. В общем, был чем-то вроде Маугли, превратившегося в звереныша среди человеческих особей.

В Германии не учить ребенка в школе запрещено. Даже если ребенок неполноценный. Даже если неполноценный, слепой и полностью парализованый. Нет никаких исключений! Во-первых, вы не будете получать от государства пособие – «детские деньги», а во-вторых, вас накажут, согласно гражданскому законодательству.
Поэтому, после приезда, дикий подросток-даун попал, наконец, в специальное учебное заведение. Каждый день за ним домой приезжал микроавтобус и забирал его в школу, а вечером привозил обратно. Дело это было не простое и даже опасное. Пока его заводили, как быка упирающегося, брыкающегося и ревущего, в автобус и там ремнями безопасности к креслу пристегивали, семь потов сходило с шофера и помощника, много чего повидавших и умевших. К непростой этой операции хотели даже привлечь родного отца. Его, безработного, в штат обещали зачислить и зарплату платить, да он отказался.

С тех пор, как я об истории этой узнал, три года прошло, и событие среди прочих в памяти затерялось. А недавно гуляли мы в парке, который находится на территории заведения для душевнобольных и одновременно городу принадлежит, и встретили сильно повзрослевшего, растолстевшего больше прежнего дауна-переселенца – его нетрудно узнать было по длинному тонкому шраму на правой щеке. Он катил важно на взрослом трехколесном велосипеде с толстой сумкой через плечо; я окликнул его, поздоровался. Он остановился, осклабился в фарфоровой улыбке и произнес важно и вполне членораздельно: «Их бин Зергей. Их арбайте хир. (Я работаю здесь)», – и покатил себе дальше.
К слову сказать, дауны до семидесяти лет теперь запросто доживают.

12
У них были такие разные лица, характеры, судьбы… А потом их, шесть миллионов, превратили в одинаковый дым и пепел, развеяли по ветру, смешали с землею… Даже праху их некуда прийти поклониться.

Его зовут Гюнтер Демних. Герр Демних отливает плитки из бронзы, гравирует на них имена тех, кто стал дымом и пеплом, и вмуровывает плитки в асфальт узких, сходящих к воде улочек старого города, где они жили когда-то.
Сейчас этих скорбных памятных знаков уже почти двести, и я много раз видел, как их, даже в толпе, осторожно обходят, и стараются не наступать.

13
Месяца через три-четыре после приезда в Германию заболело у меня горло. Сначало слегка болело, и я пытался самолечением заниматься. Дальше – больше, пока я уже не выпил все лекарства, с собой привезенные, в медикаменты соседей по общежитию тоже успел солидно забраться и, наконец, не понял, что без врача мне обойтись не удастся. Нет, бог ты мой, я – не неандерталец, но с языком было жуткое дело – во-первых, а во-вторых, ни разу мы здесь у врача еще не были, и что и как это будет – совершенно не представляли. Трусоват оказался то-есть, вот и тянул, в надежде, что ситуация как-нибудь сама рассосется. Не рассосалась.
Мы с женой поначалу все наши бытовые и языковые проблемы вместе решали, складывая наше знание и понимание, умножая его двукратно, поэтому вдвоем приехали в центр города, нашли на одном из зданий табличку «лора», зашли и заготовленными заранее фразами объяснили, что нужно.
Оказавшись в заведении просто роскошном: на столе под окном – воды в цветных бутылках, на стенах – картины в тяжелых рамах, чудесная мебель, растения вьющиеся по огромным окнам… мы обалдели просто, рты открыли (благо, кроме нас никого в помещении не было) и стали с открытыми ртами врача дожидаться.
Врач оказался таким, какой только и должен был быть в этом дворце – импозантным, высоким, одетым с иголочки… «Идемте со мной», – сказал он, важно подавая мне руку с высоты своей импозантности. В большом, уставленном разнообразной аппаратурой кабинете меня осмотрели тщательно, многословно поясняя каждое действие, выписали аэрозоль и сосательные таблетки от боли и предложил непременно прийти с утра, натощак, тогда и возможно будет окончательно поставить диагноз.
Мы, конечно, пришли. Смотреть меня больше не стали. Зато сделали тридцать шесть проб на аллергию и внушительно сообщили, что аллергии, к счастью, у меня нет, а есть простой ларингит, который вскоре должен пройти.
Оставалось только посмеяться, вздохнуть разочаровано и уйти. Но горло-то болело все так же, и что-то нужно же было делать! И тут жене в голову пришла, как потом оказалось, очень удачная мысль: мы просто зашли в первую же аптеку и попросили подсказать, где здесь недалеко принимает хороший отоларинголог. Аптекарь – как повезло – оказался чудесно любезен. Он не только написал адрес и нарисовал расположение, но даже вышел с нами на улицу и показал, как добраться до дома с высоким крыльцом, рядышком с кирхой, сказав на прощание, что теперь я обязательно скоро выздоровею.. Так мы попали к Барбаре, замечательной Барбаре!

Здесь было все совершенно обыкновенно, зато народу было – не протолкнуться, детей маленьких множество; нас поначалу даже принимать не хотели, сказали в регистратуре, что только через неделю, но потом сжалились, и часа три пришлось провести в ожидании своей очереди.

Небольшого росточка, пожилая, слегка полноватая женщина выпорхнула сияя, радуясь нам, точно близким родственникам, протянула руки сразу обоим и кивнула, приглашая идти за собой в кабинет. Легко двигаясь по маленькому кабинету, и непринужденно болтая, расспрашивала о том, что болит, и занималась попутно какими-то подготовительными делами. Наконец, подошла ко мне, наклонилась с улыбкой над креслом, сказала: «Откройте, пожалуйста, рот…»
Она вдруг удивительно переменилась, как подменили. Улыбка исчезла, лицо стало жестким, замкнутым, серые глаза потемнели, все движения стали собранными и экономными… Я потом все это видел множество раз, и каждый раз заново поражался мгновенной и полной ее отрешенности, этому необычайному умению сосредоточить молниеносно свои мысли, волю и чувства на пациенте. Будто в этой скромной комнатке, волшебным образом, оказывался в мгновение ока один из Асклепиад.
– Вы сказали, что были уже у врача. У кого?
– Я не помню.
– Очень жаль. У вас горло здоровое, а вот корень языка воспален сильно. Я выпишу антибиотики, но и после того, как пройдет воспаление, болеть еще будет долго, нерв задело.
Она отклонилась и тут же вспыхнула ослепительная улыбка:
– Приходите ко мне через три недели. Я буду рада вас видеть здоровым.

Десять лет минуло с тех пор. Наша добрая Барбара засобиралась на пенсию. Жаль, просто невероятно жаль, что я больше никогда не увижу, как налетает внезапно исцеляющий ветер с острова Кос.

14
Мне почему-то кажется, что общие недостатки сближают людей гораздо легче, чем их достоинства. Найдя в ком-либо кучу не присущих мне достоинств, я начинаю комплексовать и растерянно озираться. Я чувствую себя так, как должен себя, наверное, чувствовать дистрофик в компании борцов сумо.
Задолго еще до приезда в Германию я был уже наслышан о врожденной немецкой пунктуальности, напуган необычайной немецкой аккуратностью и педантичностью, а знаменитыми немецкими дорогами бредили все знакомые автомобилисты. „Никогда, – думалось, – никогда не удастся стать естественной частью этого отточенного мира.“ Поэтому, когда на третий день по приезде автобус опоздал на 10(!) минут, я гордо поднял голову и подумал, что все еще, может быть, не так плохо. А когда увидел, как местные жители бросают окурки не в урну, а прямо на тротуар, понял, что все еще даже (!) может быть хорошо.

Я, конечно, скучаю. И, как водится, недостатки прошлой жизни помню лучше достоинств. Наверное, для того и оставлен кусок исконной ухабистой русской дороги на самом подъезде к нашему дому почти на окраине города. Вечером, поздно, когда не видать уже из окна опрятных немецких домишек, я закрываю глаза, откидываюсь на спинку сиденья… Мое тело трясет, громыхая по кочкам, немецкий автобус, и кажется, что я – дома! И душа – отдыхает…

А недавно я ждал жену возле выхода из универсама и вдруг обнаружил дыру у себя на штанине. Бог весть, откуда взялась! Я присел на корточки и стал ее пристально разглядывать.
– Was ist? (Что случилось?) – раздалось неожиданно рядом, и худой темноглазый старик навис надо мною. – Hier ist ein Loch (Здесь дырка),– заявил я печально, подняв к нему голову. – Das ist ja toll! (это же классно!), – расцвел вдруг в щербатой улыбке старик, и, салютуя оттопыренным большим пальцем, нетвердо ступая, отправился прочь.

---

Александр КРАМЕР.
Любек, Германия.
Для «РА NY»