СКОЛЬКО СТОИТ ЗНАНИЕ

Почтенный Владимир Михайлович Славинский поставил актуальный вопрос, который не раз вставал перед нами и ранее:

«Что принесёт прогрессивному человечеству изучение динамики чёрных дыр с помощью гравитационных антенн типа LIGO? Это что, последняя проблема подлежащая решению, столь необходимая человечеству? Вот открыли по косвенным признакам бозон Хиггса. Сравнительно дёшево — миллиардов за 20. Крику было много. Типа ну как человечеству жить дальше без открытия этого бозона. И что дальше? Ау, объясните мне, невежде, как всем теперь станет хорошо с открытием гравитационных волн и бозона Хиггса».

Этот вопрос на самом деле уточнение древнего вопроса о предназначении человека, о его смысле жизни и даже вопрос, кто и зачем создал этот мир, человека в нем и для какой цели человек был создан. Эти вопросы были заданы уже в древних тексах Махабахараты и даже в еще более древних – в эпосе о Гильгамеше и в Текстах пирамид.

Эти вопросы как раз и означали появление цивилизации, вместе с письменностью и строительством городов, с появлением государства. То есть эти вопросы означали в некотором смысле появление истории.

До того протекало доисторическое время, человек десятки тысяч лет жил почти что животно-растительной жизнью, все события воспринимал как некую данность, не задумываясь ни над смыслом жизни, ни над целью своего существования.

Возьмем самый первый в истории цивилизации опус о Гильгамеше, где эти темы впервые возникли. Гильгамеш – вполне историческая личность, правитель (лугаль) города Урук в Шумере, живший около 5 тысяч лет назад (!). Он был 5-м правителем из первой династии Урука, ставший потом эпической и мифологической фигурой в эпосе о Гильгамеше и Энкиду.

Главный вопрос, который пытается решить Гильгамеш – это достижение бессмертия. Для этого он даже посещает подземное царство. В итоге он возвращается в Урук, водит корабельщика Уршанаби по стене, построенном по приказу Гильгамеша вокруг города и говорит:

«Уршанаби, цветок тот — цветок знаменитый,
Ибо им человек достигает жизни.
Накормлю народ мой, цветок испытаю:
Если старый от него человек молодеет,
Я поем от него — возвратится моя юность».
Через двадцать поприщ отломили ломтик,
Через тридцать поприщ на привал остановились.
Увидал Гильгамеш водоем, чьи холодны воды,
Спустился в него, окунулся в воду.
Змея цветочный учуяла запах,
Из норы поднялась, цветок утащила,
Назад возвращаясь, сбросила кожу.
Между тем Гильгамеш сидит и плачет,
По щекам его побежали слезы;
Обращается к кормчему Уршанаби:
«Для кого же, Уршанаби, трудились руки?
Для кого же кровью истекает сердце?
Себе самому не принес я блага,
Доставил благо льву земляному!»

Цветок, о котором идет речь – это что-то эликсира вечной молодости и бессмертия. И вот он исчез, съела его змея. А до того умер самый близкий друг Гильгамеша – ранее дикий, а потом уже цивилизованный человек Энкиду. Много умерших и сам Гильгамеш видел в подземном мире. Этот мир совсем Гильгамешу не понравился. И вот он делает великое открытие: если в начале своих путешествий, потрясённый гибелью Энкиду, он видит в смерти личное оскорбление и «поломку мироздания», то к финалу он принимает формулу: смерть — удел всех, в том числе царей и героев. К концу эпоса Гильгамеш не «побеждает» смерть, а учится её принимать как неустранимую границу человеческого существования и перестаёт бунтовать против самого факта смертности.

Этот тот вывод , который пока что не дошел до нынешних правителей тов. Путина и тов. Си. За уже обещанные им 150 лет жизни, наверное, дойдет.
Но если так, то каков же тогда смысл жизни? Гильгамеш говорит

«Поднимись, Уршанаби, пройди по стенам Урука,
Обозри основанье, кирпичи ощупай —
Его кирпичи не обожжены ли
И заложены стены не семью ль мудрецами?»

Иначе говоря – смысл в том, что я построил прочную стену, которая защищает наш город, людей, живущих в нем. В том числе, моего друга Энкиду, дружба с которым тоже есть высшая ценность. Центр тяжести смещается: бессмертным оказывается то, что человек строит и передаёт — город, порядок, надпись, сам эпос о нём, а не тело или индивидуальное «я» в биологическом смысле. Он предполагает, что деяния его будут записаны и переданы потомству, и только в этом и есть его бессмертие.

Можно сказать: так ведь и до этой стены люди жили. Зачем же было на нее тратить деньги? В поэме нет такого вопроса древнего скептика. Думаю, если бы он был задан, то Гильгамеш ответил бы: после стены люди стали свободнее. Стали меньше бояться. За это стоило заплатить. (Деньги в Шумере существовали как совокупность натуральных эквивалентов – прежде всего зерно, серебра «на вес» и учётных знаков – жетонов и записей на табличках).

Уверенность Гильгамеша в том, что его будут помнить, дивным образом осуществилась: он старше пирамид Египта, они уже почти разрушились от времени, а мы читаем сказание о Гильгамеше, переведенное на все языки.

Наиболее полный философский ответ о цели и смысле существования дал Гегель, о чем мы не раз говорили.

Главное требование из философии Гегеля. Материя в образе человека должна познать себя и, таким образом, познать замысел абсолютной идеи. Вот для того и задано познание мира как имманентное свойство человека.

Материалиста отвращает слово «абсолютная идея». А эту идею можно понимать просто как «все законы природы». Они же не материальны, не так ли? И вот все эти законы уже существовали в самой первичной сингулярности, из которой произошла кварк-глюонная плазма, потом элементарные частицы, возникли звезды, в них при взрыве сверхновых — вся таблица Менделеева, возникли планеты, на них (некоторых) жизнь и разум. И вот, оказывается, для всего этого уже заранее были готовы все законы природы и даже общества. Впрок, так сказать. И вот все эти законы, лежащие в истоке всего, мы можем называть, вслед за Гегелем, абсолютной идеей А можем — божественной волей. Или словом божьим. Видите, какой простор?

Мы наблюдаем некий прогресс. Возьмем, например, такой параметр, как свобода. Растет она или нет? По Гегелю, она растет – это и есть для него прогресс. Это проявляется и в социальной сфере, и во всех остальных. Например, в чисто технической области: человек раньше мог только ходить пешком, теперь он может плавать по воде, летать, т.е. перемещаться разными способами. Он становится все более свободным. В социальном смысле у греков и римлян – рабы и свободные, потом появляется формальное юридическое право, где все равны перед законом. Философию истории Гегеля приняли не потому, что она “единственно научная”, и других нет, а потому, что она оптимистична: “завтра будет лучше, чем вчера”. Это своего рода акт веры! Ведь в принципе мы могли бы выбрать философию истории, по которой считалось бы, что жить становится все хуже и печальнее – и всегда можно подобрать факты, которые подтвердят нашу философию. Это все равно, как, скажем петь песню: “то ли еще будет, ой-ой-ой!”, где вот этот припев “ой-ой-ой” не позволяет надеяться, что потом будет лучше, а можно петь более оптимистическую: “птица счастья завтрашнего дня, выбери меня!”.

Итак, процесс становления человека необходим и он заключается в познании природы и самого себя. У Гегеля вся история есть беспрекословное выполнение программы, заложенной в саморазвившейся самой из себя абсолютной идее. Такой механизм, типа появления чего-то живого из яйца. Ничто не может помешать этому. Конечно, какие уж тот тут чувства и эмоции, которые выходят на первый план в экзистенциализме. Так что в этом смысле мир Гегеля – это своего рода жесткий детерминизм. Некая почти что бездушная, холодная машина. Зато торжествует Закон. Если там и есть случайность (а она как категория у него есть), то только как форма проявлении необходимости. И еще у него предсказан как бы конец света – это вот когда человечество исчезнет телесно и станет мировым духом. Может, это будет последняя вспышка термоядерного взрыва?

Скажем еще доброе слово системе Гегеля. Его жесткий закон говорит, что общество с большей свободой всегда одолеет то, где ее меньше или почти нет. Такой оптимизм внушает уверенность и поддерживает в смутные времена.

Главное у него – человечество твердой поступью идет к светлому концу. Вплоть до освобождения духа от своей телесности, от тварности и возвращению духа к своей первопричине – к Абсолютной идее. Потом эту идею прогресса взял Маркс в ущербном виде роста производительности труда, которая требует смены общественно-политических формаций, и сделал ее звероподобной, привнеся диктатуру пролетариата с уничтожением эксплуататорских классов в лице предпринимателей и зажиточных крестьян. Да и не зажиточных тоже, ибо крестьяне в марксизме – мелкие собственники, то есть буржуазия, а она надлежит ликвидации. В общем в философии Гегеля неудержимый рост свободы – это и есть его главная цивилизационная ценность. А рост свободы – это все большее знание. Только знание может дать свободу.

Вернемся снова в прошлое, сравнительно недавнее.

Предположим, что вы, дорогой Владимир Михайлович перенеслись в 60-е годы 19 века. И прочли в тогдашней научной периодике о работах молодого Максвелла. Что-то там об его уравнениях какого-то новомодного электромагнитного поля. Что за поле такое? Может и нет ничего подобного. Ну, есть магниты, толку от них почти никакого. Электричество тоже вроде как есть. Электрофорная машина искры пускает. Фокусы это все. Несерьезное дело. А уж деньги тратить на это…. Говорят, светить потом будет. Зачем? У нас в Лондоне есть газовые фонари. И рабочие места при них. Каждый вечер фонарщик зажигает фонари на своей улице, а по утру гасит. В домах – керосиновые лампы. Да и свечи тоже есть. В некоторых есть даже газовый свет. Все при деле. И все это рушить ради какой-то химеры?

“Сегодняшняя физика это вчерашняя математика и завтрашние технологии” – так сказал Альберт Макарьевич Молчанов, академик, некоторое время руководивший Пущинским научным центром, некогда столицей советской синэргетики, куда за честь почитал приехать и сам отец синэргетики Илья Пригожин. То есть, сначала гипотеза, потом под нее поставленный эксперимент, гипотеза получает статус теории, она дает выход в прикладную физику, а уж та – в технологии и инженерное дело.

Впрочем, даже великие физики не всегда усматривали пользу от своих теорий. Резерфорд, совместно с Ф. Содди, анализируя радиоактивные превращения и энерговыделение радия, пришёл к выводу, что при ядерных процессах выделяется энергия, многократно превосходящая химическую. То есть, быстро понял, что в атомных процессах высвобождаются колоссальные энергии, но к практической «ядерной энергетике» относился скептически и даже иронично, ибо он считал ядра чрезвычайно устойчивыми и полагал, что для их разрушения и контролируемого высвобождения энергии нужны энергии, недостижимые в лабораторных условиях его времени.

Чем дальше продвигается наука, тем все больший вес в ней занимает теория. И сам факт все меньше имеет часть эмпирическую, связанную с наблюдением, и все больше – теоретическую интерпретацию. Кварки – это почти на 100 процентов теоретическая интерпретация. Равно как и бозон Хиггса, он был предсказан из соображений логики Стандартной модели еще в 1964 г, но понадобилось введение в строй БАК и почти 50 лет, чтобы его открыть экспериментально. Да и то его наблюдение нагружено интерпретациями – ведь видят результат распада бозона (срок жизни которого 10 в минус 24 степени, так что он не успевает пролететь даже диаметр протона) на b кварк и антикварк, два фотона и две пары электрон-позитрон . То же относится и к кваркам, коих не фиксируют в свободном виде, а так, по звездам и трекам их распада говорят – эти треки свидетельствуют, что кварки есть. Уже давно пишут о составных частях самих кварков, о преонах, но, надо думать, эти идеи, как пишут, «мотивировались желанием уменьшить число свободных параметров стандартной модели за счёт перехода на более глубокий структурный уровень, то есть за счёт реализации примерно той же схемы, что была использована в самой стандартной модели для классификации «зоопарка» частиц и уменьшения числа основных частиц». Можно предположить, что идя в глубь к планковским расстояниям и временам мы будем иметь дело только с чисто теоретическими конструктами, без всякой возможности экспериментального наблюдения или, словами позитивизма, «протокольных высказываний».

То же в мегамире – все представления о происходящем в ЧД никак невозможно проверить в опыте. А уж судьбу Вселенной через десятки миллиардов лет – тем более. Фон Хорнер давал для технологической стадии цивилизации срок жизни порядка всего-то 12 тыс. лет. Не доживем, чтобы увидеть конец Вселенной. Так что наш умеренный агностицизм полностью оправдан и наиболее подходит к осторожной оценке наших когнитивных возможностей.

Говоря о тенденции, что, идя в глубь к планковским расстояниям и временам, мы будем иметь дело только с чисто теоретическими конструктами, то есть, что «теоретическая физика уходит всё дальше от возможностей экспериментальной верификации» я просто констатировал этот факт. Эта способность сродни высокому творчеству. К написанию стихов, картин, музыки, к сочинению философских систем и изобретению религиозных построений.

В Древней Греции уже и запели, и целые трагедии с комедиями стали ставить с придуманными царями вроде Эдипа.

С точки зрения прагматики цивилизация ставит перед собой только те задачи, которые ей по плечу. И это ограничивает безудержные полеты научных фантазий.

Древний Египет времен 4-й династии мог строить по одной пирамиде за 20 -30 лет, ибо это было мифолого-религиозным доказательством могущества государства и вечной жизни фараона – и поначалу строил их. Потом перестал, поскольку могущество и бессмертие души фараона уже были доказаны – и настала пора экономить. Одним словом, идет речь о соотношении цена-качество. Теоретически можно построить башню Манилова, с которой из Кологрива была бы видна Москва. Забить Дубаю баки раза в три. Но практически это не даст никакого эффекта (кроме сомнительного мирового рекорда), а цена сделает рекорд неподъемным и бессмысленным.

Да и потом – ведь та самая сингулярность, из коей возникла Вселенная – ведь это не физический объект. Там нет пространства и времени, не работают известные физические законы. Это то самое библейское “ничто”, оно же гегелевское “чистое бытие”. Посему сингулярность можно считать математической абстракцией, в которой свернуты все законы природы, как в ДНК свернуты и заложены планы будущих организмов.

Да, думаю, что приближается время, когда экономические и прагматические, утилитарные соображения поставят предел строительству супердорогих установок, вроде второго кольца БАКа длиной 100 км. Для какой цели есть такие планы? Чтобы открыть составные части кварков – эти преоны? А если не откроют? Или, чтобы найти при энергии столкновения на порядок больше нынешних некие отклонения от Стандартной модели? Допустим, найдут. Подправят модель. Как это скажется на уровне жизни «простого человека»? Ну как – уровень немного снизится за счет цены гигантского кольца ускорителя.

В общем, столкнулись две парадигмы – исконная тяга ко все новым знаниям, даже и без всякой практической пользы (например, хочется узнать, что будет после «нашей Вселенной» – праздное любопытство) и не менее глубинная тяга к более хорошей жизни, хотя бы в смысле потребительских ценностей.

Что можно получить для практической жизни от, скажем, исследования черных дыр? Или от уже открытых в 2015 г. гравитационных волн, предсказанных за сто лет до того?

Пока трудно сказать. Но имея перед собой многочисленные примеры типа открытия электромагнитных волн, Е= МС², радиоактивного распада и создание квантовой механики, которые дали атомную энергию, лазеры, интернет, GPS, сотовую связь, ИИ – можно думать что и ЧД, и гравитационные волны, и даже черная энергия с темной материей когда-то пригодятся. Как-то улучшат жизнь «простого человека».

---

Валерий ЛЕБЕДЕВ,
писатель, журналист, издатель.
Член The International Academy of science, industry, education & arts.
Бостон, США.
Для «RA NY»