МОЗГИ, МЕДИА И ИНФОРМАЦИЯ

Трансформируя медиа, мы в результате трансформируем и наши мозги. Информационные потоки являются важным инструментом для изменений. Это индустриально происходило с появлением книгопечатания и газет, что несомненно стало ускорением развития. Потом пришло всеобщее среднее образование. Без него невозможен был прогресс. Образование, а затем и наука создали современный технологический мир. Такие разрушительные последствия для прошлого мира следуют одно за другим. Телевидение открыло мир большому числу людей, создавая новые представления о нем.

Уже в Интернационале пелось о разрушении старого мира:

Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш мы новый мир построим,
Кто был никем, тот станет всем!

Мир должен меняться, даже если мы этого не хотим. Вопрос в другом: насколько благоприятны для человеческого развития эти изменения. Например, сейчас многие страны пытаются ограничить использования тех или иных видов новых медиа подростками. И это достаточно активный процесс запретов. А жесткие режимы закрывают интернет и для взрослых.

Интересное слово года было выбрано Кембриджским словарем словом года в 2025 году. Это слово – парасоциальный. Оно обозначает отношение между просто человеком и известной персоной. То есть это не реальная связь, а информационная. Мы частотно видим и слышим этого человека, например, на экране, что ведет к тому, что он входит в нашу жизнь как реальный. Мы можем знать о нем больше, чем о собственных соседях. Но в физическом мире мы не встречались. Получается, что сила медиа такова, что она позволяет вдохнуть жизнь в персонаж с экрана.

Среди новых слов, кстати, названо слово “скибиди”, которое в словаре определяется так: “слово, которое может иметь разные значения типа “клево” или “плохо”, может также употребляться без реального значения в качестве шутки. В 2018 г. был музыкальный трек, названный “скибиди”. Это музыкальное видео просмотрели 700 миллионов раз. То есть опять новый путь попадания в цель, которого не было до этого. Причем главным участником стала безымянная публика.

Государства все выравнивают под себя, под то, что удобнее для управления. Даже школа по сути стремится сделать мозги одинаковыми, что дальше пригодится на производстве. Все читают одни книги, слушают одну музыку.

А. Эпплбаум говорит, например, об административных атаках на науку как о желании усилить контроль над ней контроль: “Административные атаки на науку, медицину, культуру и образование – комбинации вербальных угроз и сокращения финансирования выглядят очень похожими на попытку контролировать знания. Возможно, в этом есть также и более широкая цель: выстроить недоверие и, в конечном счете, трансформировать все американское восприятие реальности. Понимаю, что это звучит слишком драматично, Но я многие годы писала об авторитарных режимах и почти все они пытаются подорвать уважаемые институты, чтобы радикально изменить то, как люди мыслят”.

В своей книге она также писала, что в период после холодной войны: “США и их союзники представили себе, что они не нуждаются в соревновании в этой сфере, поскольку хорошая информация должна как-то побеждать в битве на “рынке идей”. Но нет рынка идей, по крайней мере нет свободного рынка идей. Вместо этого некоторые идеи разгоняются с помощью дезинформационных кампаний, путем затрат на кампании в социальных медиа, алгоритмы которых продвигают эмоциональный и разделяющий контент, а также в некоторых случаях алгоритмами, предназначенными продвигать российские или китайские нарративы сходным способом” .

И еще: “Во время трех десятилетий, прошедших после конца холодной войны Соединенные Штаты и их союзники думали, что им не нужно конкурировать в этой сфере, поскольку хорошая информация как-то победит на “рынке идей”.

Это достаточно тревожный вывод, поскольку всегда опасно то, что мы считаем случайным феноменом, если оно на самом деле является не таким, а системным поскольку кто-то его продвигает. Тогда в результате возникает не свободный рынок идей, а набор дезинформационных кампаний, призванных увести массовое сознание в ложном направлении.

А. Эпплбаум подчеркивает статус науки в прошлом, о котором мы уже сегодня призабыли: “Тоталитарные лидеры прошлого старались использовать школы и институты для создания альтернативной реальности. Сталин хотел построить мир, в котором все, что он говорил, автоматически принималось бы за правду и никто бы не сомневался. Гитлер манипулировал наукой, чтобы доказать свои расовые теории. Но в то же время большинство из них были заинтересованы в инженерии, ядерной технологии, энергетической технологии. Они не урезали повсеместно финансирование науки”.

Если не могли сами создать атомную бомбу, то пришлось “позаимствовать” ее секреты. При испытаниях И. Курчатов требовал не отступать ни на сантиметр от добытых разведкой американских чертежей. При этом работали еще и вывезенные из Германии после войны вместе с семьями немецкие ядерщики, которых поселили в санатории на берегу Черного моря. И Путин тоже как-то заметил, что “сделать цап-царап дешевле”, то есть разведка оправдывает потраченные на нее деньги.

Чем сильнее на нас влияют медиа, а общая тенденция именно такова, тем меньше мы опираемся на свой личный опыт и больше на медийный. Медиа – это вторая реальность, а для кого-то и первая. Как правило, мы живем в той реальности в нашей голове, в которой нам приятнее. Сложность только в том, чтобы она особо не противоречила госреальности, поскольку революции чаще проигрывают, чем выигрывают, не принося изменений.

И это понятно, поскольку для них это не было второй реальностью, а только первой. Для большинства первой реальностью сегодня стали медиа. Это главный источник информации. Пр это все мы забываем, что медиа всегда подают реальность под каким-то углом зрения, они трансформируют ее описание под чьи-то интересы.

Медиа создают самую распространенную точку зрения, но это не значит, что она единственно правильная. Мы живем в мире, где возможно все, нас мало что удивляет теперь. Медиа тиражируют то, с чем приходится соглашаться большинству. Да никто и не спорит.

Эпплбаум анализирует современное состояние Америки в таких словах: “Частичным обоснованием атаки на институты, которые собирают и продвигают знания, научные или культурные, состоит в том, чтобы уменьшить доверие ко всему».

В целом такова общая модель нашего восприятия действительности. В сложном мире, в котором мы живем, нет простых инструментов поиска правды. Мы просто верим тому, кто выступает более эмоционально… И тому, что больше соответствует нашим представлениям. В сети представлены все точки зрения, но кто будет их искать, ведь мы “ленивы и нелюбопытны”…

Л. Сперанская написала такие строки:

В шкафу угрюмом, в тихом зале
На полках КНИГИ умирали…
Нет, не плохими они были,
А просто люди их забыли.
Забившись в «интернета» дали,
Их просто больше не читали…

Как видим, это очередная критика интернет-коммуникаций как уводящих от реальности. И если честно, то других уже нет. Книга, даже стопроцентно достоверная, ничего не скажет о дне сегодняшнем, который принципиально меняется у нас на глазах. Мир вокруг доступен для нас только с помощью интернета. Событий так много, что ни одна газета не сможет их охватить.

Государства пытаются, как было всегда, управлять правдой. М. Терензани цитирует одного из венгерских исследователей: “Все популистские правительства используют пропаганду, тем самым отрицая статус журналистов. Они стараются говорить только с проправительственными, пропагандистскими медиа. Они даже лишают имен критикующих журналистов, часто называют их “либеральными блогерами””.

Это можно перефразировать как то, что создается сервильный медиа-продукт, в котором по определению не может быть ни негатива, ни критики. Власть всегда боится распространения о ней негативной информации, хотя все мы понимаем, что негативная информация всегда более правдива, чем похвала.

Медиапространство никогда не станет полным аналогом реальности, поскольку оно опирается не на отражение всего, что невозможно, а на отражение избранного. Вопрос в том, чтобы это “избранное”, с одной стороны, не противоречило ни реальности, ни общей картинке. С другой, избранное – это неизбежность, поскольку стопроцентное отражение в принципе невозможно.

Пропаганда однотипно берет один пример, но подает его как всеобщий. Поэтому пропаганда любит позитивные примеры, поскольку другие она не может тиражировать. Власть ее всегда поощряет, поскольку всегда приятно услышать о себе хорошее, а о своих врагах плохое. Это норма и для человека, и для страны. А лидеры объединяют в себе эти две ипостаси.

Мы живем в мире множества голосов, поэтому слышны лишь некоторые из них. И власть может сделать свой голос и сильнее, и доступнее для каждого. И это не только медиа, это и образование, и культура, и новостное пространство, где власть всегда в лидерах благодаря своему инструментарию пропаганды.

Пропаганда как голос власти всегда будет и сильнее, и доступнее в любой стране. И это не только ТВ и газеты, вся культура строится на базовых пропагандистских нарративах, которые в этом случае подаются в художественном исполнении. Вся героика любой страны – это пропаганда в лицах.

Альтернативы не приветствуются, чтобы не сказать запрещаются. Отсюда чуть ли не маниакальное стремление советской интеллигенции слушать зарубежные радиоголоса. Тогда родилось шутливое признание: “есть обычай на Руси, утром слушать Би-Би-Си”. На глушение западных голосов уходили достаточно большие суммы.

Согласно докладу заведующего отдела пропаганды ЦК КПСС Л. Ильичёва, в июле 1960 года в СССР имелось порядка 20 миллионов приёмников, способных принимать зарубежное вещание. Лишь 23 мая 1987 в Советском Союзе окончательно прекратили глушить радиопрограммы «Голоса Америки» и других западных радиостанций. Кстати, глушение было дорогим удовольствием для бюджета. И его не сразу остановили: “В первые годы Перестройки глушение «вражеских голосов» продолжалось. В экспертном заключении по «делу КПСС» говорится, что постановлением ЦК КПСС от 25 сентября 1986 года было принято решение прекратить глушение передач одних зарубежных радиостанций («Голос Америки», «Би-Би-Си») и усилить глушение других («Свобода», «Немецкая волна»). 23 мая 1987 в Советском Союзе окончательно прекратили глушить радиопрограммы «Голоса Америки» и некоторых других западных радиостанций. Полностью глушение зарубежных радиостанций в СССР было прекращено 30 ноября 1988 года”.

В результате это было серьезным ослаблением советской пропаганды. По сути перестройка теперь могла развернуться во всю силу.

С. Плохий так отвечает на вопрос о том, что требуется, чтобы этнические группы внутри России стали бы думать о независимости: “Необходимы две вещи. Первое, кризис внутри империи который обычно является результатом войны или экономического истощения. По сути центр теряет способность запугивать периферию или подкупает ее, обещая определенные права или привилегии. Второе, регион, который хочет пойти другой дорогой, должен иметь альтернативное видение, артикулированное в национальном историческом нарративе, культуре. Так было всегда в Украине. Как бы жестко Россия не пыталась уничтожить украинский язык, литературу, интеллигенцию, всегда были культура и лидеры”.

У Пугачевой была песня “Старинные часы”, в которой были такие слова: “Жизнь невозможно повернуть назад. И время ни на миг не остановишь”. В советское время бытовал термин идеологическая диверсия. Пятое управление КГБ было создано для борьбы с ними. Но оно, кончено, боролось не с идеологией, а с людьми, разделяющим не те взгляды.

Развитие коммуникаций ломало попытки затормозить распространение “неправильной” информации. Приход Интернета все равно уничтожил все цензурирование. Время было сложным. Но принципиальные сложности создавала сама власть, которая потом должна была их и преодолевать.

Первое подключение СССР к интернету произошло 28 августа 1990 года. Это случилось в Курчатовском институте, который был, наверное, самым закрытом научном институте: “В СССР Курчатовский институт имел особый статус и пользовался исключительными привилегиями. Его сотрудники были в авангарде советской оборонной программы. Помимо атомной бомбы, местные ученые работали и над другими, не менее важными военными проектами, от атомных подлодок до лазерного оружия. КГБ не просто контролировал деятельность института — по выражению Евгения Велихова, руководившего институтом с 1988-го по 2008-й, КГБ был «одним из <его> акционеров». Но при этом сотрудники пользовались большей свободой, чем обычные советские граждане, — их выпускали за границу, а руководство института умело пользовалось тем обстоятельством, что власти высоко ценили их деятельность и отчаянно в них нуждались. Курчатовский институт требовал к себе особого отношения и получал его”.

Пятое управление КГБ занималось идеологическими диверсиями, то есть активно боролось с советскими диссидентами. Потом была сложная информационно-политическая игра под названием перестройка, когда тоталитарная власть в желании сохранить себя, занялась демократией. В. Коротич тоже человек этого периода, объединивший в одном лице КГБ и перестройку. Р. Скакун раскрыл его сотрудничество с КГБ. Это был сложный период столкновения двух систем – советской и, условно говоря, антисоветской. Причем тех, кто ее вел, интересовала больше победа над противником, чем правда. И это тоже понятно…

Вот еще одно журналистское воспоминание того же периода: “В те времена я, тогда студент журфака Московского университета, несколько раз стажировался в редакции «Огонька» – в отделе писем, который курировал будущий зять Ельцина и советник Путина Валентин Юмашев, посещал творческие студии ведущих журналистов издания. И, честно говоря, был потрясен именно этой неискренностью: в демократическом издании не было ничего демократического, только пафос, кондовость и желание играть написанные кем-то другим роли. Это очень контрастировало со всей остальной советской прессой тех лет именно тем, что это был не журнал, а театр. Театр «гласности»”.

И еще: “на должности главного редактора сверхпопулярного тогда журнала «Всесвіт» Павлычко заменил именно Коротич. Потому что власти не нравились не только маневры Павлычко, который всеми правдами и неправдами добивался публикации во «Всесвіті» настоящей литературы. Не нравилась и сама популярность «Всесвіту», то, что даже русскоязычный читатель отдавал ему предпочтение перед московской «Иностранной литературой» – и это при том, что задачей украинских редакторов было доказывать вторичность и второстепенность собственной культуры и языка. Задачей Коротича было сделать «Всесвіт» не только «правильным», но и сделать его неинтересным – и он с этой задачей справился, потому что всегда правильно понимал указания с Лубянки. А то, что таким важным агентом занималась именно московская Лубянка, а не киевская Владимирская, доказала вся дальнейшая биография Виталия Коротича”.

Еще один акцент: “И, кстати, именно Яковлев уже в горбачевские времена привел на должность председателя КГБ СССР помощника Андропова Владимира Крючкова – будущего организатора ГКЧП и настоящего патриарха современных российских чекистов. Так стоит ли удивляться, что Яковлев выбрал на должность имитатора свободы именно агента «Январского»?”.

А ведь действительно тогда по одной из версий именно КГБ начинал перестройку, вероятно, делая попытку избежать полного развала Союза. Он хотел сберечь “ядро” системы, пожертвовав второстепенным. А точнее просто поменять методы порождения и отслеживания информации: “боги” все равно должны были сохранить сохранить свой статус, но под другими флагами.

В. Лебедев раскрывает подоплеку ухода Коротича с американского профессорского места: “дело-то простое. Здесь можно быть профессором по контракту максимум 6 лет. После этого срока нужно либо принимать гостя в штат, либо прощаться. Коротича – не приняли. Ходили на его спецкурсы студенты вопреки своему желанию. Их очень стимулировал декан, тоже хороший знакомый нашего профессора. Дескать, запишитесь – вам зачтется то-то и то-то. Ну записывались по 6-8 человек в год. Бюджет университета при этом тощал на 55 коротичевских тысяч. Ткнулся Виталий Алексеевич в другие университеты – нигде не нужен специалист по перестроечной прессе. Спросил я тут у нескольких студентов, коим по 22 годка, слышали они такого знаменитого редактора Коротича? Первый раз слышим. Так проходит мирская слава”.

Сложные системы потому и сложны, что имеют несколько рычагов управления, они не подчиняются одному правилу или одной системе. По этой причине происходит разное реагирование на разные вызовы. В результате образуется более сложный вариант управления. СССР имел такой вариант сложности, возможно, только на верхних этажах. По этой причине он попадал в ошибки, которые накапливались. И в результате сошел с мировой арены…

---

Георгий ПОЧЕПЦОВ.
Доктор филологических наук, профессор.
Киев, Украина.
Печатается с любезного разрешения автора