АЛЕКСАНДР ЕРМОШКИН: НОВЫЕ СТИХИ

Родился в г. Ташкенте Уз ССР, 29.07.1972 года. С 2003 года живет в г. Москве. Окончил исторический факультет и аспирантуру Ташкентского Государственного Университета, доктор наук, поэт, переводчик, журналист. Участник VI Биеннале поэтов (Москва), Ташкентского открытого фестиваля поэзии (2009), соорганизатор и член жюри I, II и V Независимого Международного Конкурса оперных исполнителей (Москва), почетный член ассоциации «Искусство народов мира» (Москва), привлекаемый консультант ФГБУК “Государственный Эрмитаж”, состоит в Императорском Православном Палестинском Обществе РАН. Стихи публиковались в журнале «Новая Юность» (Россия), альманахе «ARK» (Узбекистан). Книга стихов «Розыск метафоры» (2002).

НЬЮ-ЙОРК

Юджину Чаку

“Надежда и история могут рифмоваться…”
Шеймас Хини “Излечение в Трое”

Мы плыли по реке, как будто не прошло
Тех трех веков и, на иной планете,
Безудержно Лонг-Айленда крыло,
Как Гулливер, трубит с небес Манхеттен.

Сабвэй растерзнет недра издали,
Три сотни лет спустя от нашей лодки
И нам, пока, не высмотреть с реки
Ни окон Квинса, ни окраин Бронкса.

Не пресекаем временем, зрачок
Протянется на север, до границы –
Адирондак звезде ночной шепнет,
Что встречных всех уже не помнит лица.

Не помнит дат, прохожих, среди них
Теряет нас, недавних, в той же мере,
Как облака, как длинные гудки
У грузовых судов с канала Эри.

Как бесконечность можно помнить? В ней,
Единственность утрачивают числа.
В строю солдат сражавшихся, Шамплейн,
Черт каждого, как волн своих не сыщет,

В отличие от пули и земли.
Но что с того? Траве расти густою,
И ежедневно солнцу уходить,
Закатною прощаясь полосою.

Там стриж чернеет. Миру все равно –
Какой там стриж… Какой-нибудь да будет.
Так, человек в пространстве лишь одно,
Из общих лиц толпы. Так сота в ульях,

Теряется умножась. Так, края
Не вычленить из общего рисунка.
Так, частность мелкой части бытия
Лишь для себя самой важна, как будто.

И в чем тогда свобода? Ты никто,
Хотя “извне”, почти точь-в-точь “снаружи”,
Хотя Платон… А что всегда Платон?
Билль об идеях безусловно служит

Поправке что он сам идея. Вот –
Бессмысленная пагубность познанья.
Текст Канта – “вещь в себе”. Мир – оборот,
От наших мыслей, до того, что сами

Мы в мире есть – дает “to be” изменчивость. При том –
Наличие у речи жизни. Ибо –
Померкнет Беркли перед торжеством
Прав человека (Очевидно в силу

Бессилья дать иллюзии права.
Хотя они как раз, так иллюзорны!)
Как ни крути, сначала лишь слова,
А после, способ их перестановки.

И, свыше доказательств для Фомы,
За расстояньем вытянутых пальцев
Лежит все то, что нам не охватить
И заставляет нас перемещаться.

Здесь было все… Здесь вновь взошла земля.
Гремел свой Александр, шипели мойры,
Писал Катулл и, глобус сотряся,
Пеллопонесские заканчивались войны.

Ахайя, Рим – все снова и сродни,
Здесь нет истории, помимо местных всхолмий
Вновь шар земной взнесли на Палантин
Атиллы разрушительные кони.

Тут, словно храм, возвышены суды –
Ты вместо ангела, молись за адвоката
И, жертвоприношенье совершив,
Успешность правды, переходит в злато.

Успешность лжи все в то же естество.
Как псевдоалхимические камни,
Теорий вероятности ничто
Не доказует лучше, нежли тяжба.

Бродвей здесь любят Лары, как итог,
Не то, что странствий, а пути в Итаку,
И пролетит зеленый огонек
От Пятой авеню до Чиктовагу.

Здесь проститутке снится Моисей,
И, кажется, что статуя Свободы
Ведет народ назад, к Святой Земле,
Сквозь океан, где расступились воды.

***
Все лишь слова. Кругом – одни слова.
Лишь голос существует во Вселенной.
Как шепот разгорается звезда,
И звуком навсегда сжигает бездну.

Приобретает форма чудеса,
На каждом предложении встречая,
Густые от рассвета небеса
И вечера, плывущие в печали.

ВИШНЁВЫЙ САД

“Разве Чехов писал о чем-то кроме Рая?” (из разговора)

Газетные столбцы. О Монгольфье на первой. 
Воздушные шары и хрупкий дирижабль,
И, обгоняя мысль, – стрекочущий по нервам,
Как Шуберт за роялем, – телеграф.

И синей чайки след, влетает в сад вишневый
О, Морис Метерлинк! О, русская тоска!
От раненой Невы в повозке бубенцовой
Помещики к долгам своим спешат.

“Вам карта не легла и дама Ваша бита”
Картечью и резней младенец-век сулит
Остановите день! Пусть дольше века длится
Наивности чахоточный мотив.

Вишневые сады цветущие в апреле
Взлетают в вышину, что пена от волны
И, к Господу летят, как облака по небу
Орлов и куропаток три сестры.

О, Морис Метерлинк, – славянские курсивы!
Жемчужные мечты. Удушливая мгла!
И, словно яд нежна, сакура Сахалина
Сквозь собственную шкуру прожита.

***
И память падает, как взгляд, на город детства,
На улиц, пройденных сто раз, резную местность,
Как будто лобзиком впилил, в тебя, тот город
Все, что ты в жизни полюбил и что отторгнул.

И все летит его листва, в сне на подушку,
Лет пятьдесят летит спустя от дней минувших,
Все, что ты в нем не смог дожить, и недоделал,
Все, что ты недоговорил, где стал пробелом.

Ты помнишь крыш его букварь и парков повесть,
Ты помнишь солнце его жгло, вовсю, на совесть,
Ты помнишь город весь, насквозь, до мелкой пыли,
Как фотопленка помнит миг застывшей были.

От сна очнешься и поймешь, что нет на свете
Людей из детства, детских слов и всех предметов,
И перестроены дома в тех райских кущах,
И перестроены шаги у всех живущих.

На крышах вместо букваря одна-две буквы,
А ты осколок бытия, нигде не нужный,
И новый взгляд цепляет лик бегущих улиц,
И может вспомнит он тебя, потом, в грядущем.

Мы — чья-то память, чьи-то сны, совсем не вечность,
И я не знаю — я живу — или мерещусь,
Но, лишь глаза прикрою, там сквозь небо бродит,
То солнце, что меня сожгло, вовсю, на совесть…

***
Это забудется,
Как будто уходит женщина –
Или, как за ночь, из памяти выйдет день,
Это заблудится –
Словно в оконной улице
Заблуждается силуэт.
Остальная любовь –
Не больше, чем время в комнате.
Остальное память,
Слово вычеркнет предстоящее.
Ты любил невозможность ее,
А дальше – случай,
В этой женщине выдумал остальное.

***
Стал любить по возможности теплые вещи –
Свитера с горловиной, слова, известья.
Отношенье людей более чем причину,
Невеликое счастье – истовей чем кручину.
Журавли замечаю, совсем покидают небо,
Рыбу в море, как сны, почти не цепляет невод,
Мне бы тоже пора приподняться над почвой скользкой
Ускользать мимо всех, да куда одиночества столько?
Замерзающей речи хрусталик тонкозвенящий,
Пока слышишь его – кажется настоящим,
Вот и пишешь письмо для Суок своей и клянешься,
Что пока ее нет, ни тепла мне, ни птиц, ни солнца.

***
Как пейзажи Дюфи – не ухватишь тебя, не смахнешь
Ни зрачком, ни рукою, ни речью,
За окном, как суглинок, стоит подмосковная ночь
Вместо звезд электричками мечет
Не смахнешь с рукава, не изгонишь тебя из ресниц,
Повторяя сквозь губы сухие
Я дожил. Я еще собираюсь дожить –
До синиц.
До надежд.
До полыни.

***
Еле движется жизнь, 
как соломка дрожа,
что вот-вот пропадет, – 
ты ее не подстелешь, 
ей почти не припомнить, 
где нынче душа –
в небесах или теле.

Я сейчас не об этом, 
но где-то, рядом,
так дотошно пчела облетает клевер,
что с утра –
ты отправишься с ней на север,
а затем, ближе к ночи, 
вернешься с юга.

Как скворцы, никогда 
не найдутся по гугл-мапу,
хоть вокруг кали-юга 
и все в штрих-коде,
но пока еще можно – 
то ты бродягой,
перекатывай поле.

В небесах облака, округлы, 
как знак кислорода 
все вокруг в кучевых, 
кочевых, нездешних
Я еще ощущаю тепло в предметах
Но уже голоса у людей не помню!

***
На небе золото всех звезд
Стекало ливнем
И позолота потекла
По нашей жизни
Такое лето в этот год,
Что мир не прячась
От наших снов и наших грез
Дождями плачет
И Солнце прожигая ход
От дня до ночи
С Луной обнявшись этих вод
Сушить не хочет
И все, что на Земле сейчас
Живет с разбега,
К какой-то грани подошло
К своим пределам
Всех наших тягот тетива
И вся ничтожность
На крае тверди собралась
Смотря на пропасть
Где ее бездна в синеве
Невыносима
Где жизнь как ливни золотясь
Над ней застыла.